Чтение онлайн

Расплачиваюсь за напиток, из моей сумки выпадает открытка: Купидон и Психея, их покрытые детским жирком тела, я с трудом могу отличить мальчика от девочки. Выбрасываю. Теперь, решив убраться, я не в силах остановиться. Вытаскиваю из сумки всё, что может меня тяготить: чеки, никудышные заметки, скомканную пустую сигаретную пачку. Fumer nuit gravement a votre sante, говорит она мне: Курение вредит вашему здоровью. Nuit. Ночной перелет. Se nuire (vb): вредить — себе или другим. Переходный и возвратный глагол; невозможно причинить вред, не навредив чему-либо, или кому-либо, или себе.

Иду по коридору вдоль дьюти-фри, надеясь выйти к своему гейту, но упираюсь в вентиляционную шахту. В конце, облокотившись на тележку, стоит женщина. На тележке — вещи в сумках, сумок много, они набиты битком, непонятно, как она пронесла их мимо охраны, и это не дорожные сумки. Они потрепанные, из полиэтилена. Женщина отдыхает, оперевшись на тележку, словно очень долго толкала ее впереди себя. Аэропорт — такой голый, такой чистый — место, где она живет.

Во время взлета и посадки все электронные устройства должны быть выключены… Мы пролетаем над местами, которые называются, как вещи из каталогов «ИКЕА». Никогда бы не подумала, что их можно выдернуть с тех страниц.

Рядом со мной сидит парочка двадцатилетних, они играют в «козырные карты» [41] ; на картах нарисованы куклы из детского телешоу. Им, наверное, пришлось столько всего выучить об этих персонажах, чтобы теперь вот так играть. Они ужасно увлечены друг другом. Точно Психея и Купидон, не сводят друг с друга глаз, всегда вполоборота друг к другу, ее ладонь на его руке, его пальцы на ее бедре. Он снимает кардиган, и ее — не его — рука тянется через его плечо, чтобы отцепить манжету, но кажется, будто рука его, просто она вдруг белая короткая и тонкая, из-за чего всё это похоже на танцевальный номер, в котором один партнер стоит позади другого, удваивая число конечностей. Он ест чипсы — пачку держит она, он кладет ломтик в свой рот, затем в ее. Между ними нет места независимому действию. У нее бледное, бесформенное лицо. Он приподнимает плотную черную завесу очков, чтобы ее поцеловать, беспомощный, как слизняк.

Стюардессы предлагают наушники, и пассажиры платят за свое спокойствие. Потратив деньги, они соглашаются с необходимостью тишины. Наушники подключают к плейлисту, больше нас нечем развлечь во время полета, слишком короткого для любви или экшена, по крайней мере рассказанных на языке кино. Вместо этого я засыпаю, и мне снится, что я умерла. Я по-прежнему на земле вместе с другими мертвецами, ожидающими, когда нас отправят куда-то дальше. Я стою с братом бывшего мужа возле чего-то типа стойки таможенного контроля. Обсуждаем прочитанные комиксы. Пока мы ждем, есть время наверстать наше чтение. Спрашиваю таможенника, могут ли мертвые влюбляться. Он смотрит с сожалением. И категорично отвечает: «Нет». Открываю глаза и чувствую, как крупные слезы обжигают обе стороны моего лица, падая на дорожную подушку.

Меня будит стюардесса: напитки? печенье? Хотя пить я не хочу, а печенье не люблю, всё равно его ем, раз дали, и пью теплое вино из крошечной пластиковой бутылки. Я пересекаю маленькую границу на карте и оказываюсь в затененной части мира. Алкоголь попадает внутрь, чтобы расслабить мой разум и выпустить истории наружу. Слова висят передо мной, как на взлетно-посадочной полосе, подсвеченные: я не могу их произнести, мне некому их говорить. В креслах впереди меня пожилые мужчина и женщина, не знакомы друг с другом. У них получается подыскать истории для разговора — о своих взрослых детях. Сдаем, ходим, кроем: мне сложно слушать. К концу полета я не запланировала ничего, кроме хостела, но меня подбадривает вера в чужие планы, так же, как самолет подбадривает вера пассажиров в то, что он летит, и, если мы перестанем верить, он упадет. Эти конкретные люди говорят оперными сюжетами: друзья и родственники женятся, разводятся, умирают, всё это в одном предложении. Всё происходит со всеми, ничего удивительного. Столько выводов сделано. У их историй есть финалы, и рассказчики достигают их еще до того, как гаснет надпись «Пристегните ремни». Слушаю внимательно, будто могу чему-то научиться: они так долго копили свои воспоминания, достаточно долго, чтобы начать замечать паттерны. Рассказывание историй — это итог того, что ты выжил, и каждая история, рассказанная определенным образом, словно она могла произойти только так и не иначе, сглаживает сожаление. Но свои личные финалы они не предвосхищают, по крайней мере не эти двое, и не такие уж они старые, им, наверное, еще нет и семидесяти. Они, как дети, еще не осознали, что всё продолжится после них.

Турбулентность: люди пристегивают ремни безопасности со звуком лопающихся пузырьков полиэтиленовой упаковки. Вещи трясутся и падают с полок, будто существует правильная вертикаль, будто самолет — это стоящий на твердой почве дом, теряющий равновесие. Колеса на куриных ножках выезжают вместе с шасси. Оставьте все вещи. Если мы начнем падать, от крыши самолета начнут отходить пласты железа, если влетим на удвоенной скорости в дома… но мне всегда сложно с если-бы-будущим. Однако спустя несколько тревожных минут неразбившийся самолет оставляет тень своей катастрофы над крышами, над желанием.

Сижу за столиком в кафе. Неважно, в какой стране. Я уже давно путешествую. Или недавно, но сколько городов за сколько дней? В каждом из них — пара ночей, максимум три. Формирую паттерн. Первая ночь для того, чтобы ввалиться измотанной в наугад выбранный хостел, или отель, или квартиру подруги друга, которые я сняла, одолжила или выпросила. Остаток времени отводится тому, чтобы в очередной раз проснуться, погулять по району до тех пор, пока луна не появится над бухтой/мостом/руинами/неважно, судорожно пытаться определить свое положение на карте.

Окна моего хостела выходят на проезжую часть перед вокзалом. Нет ни стеклопакетов, ни кондиционера, стекла дребезжат в ответ на уличное движение, но здесь достаточно чисто и очень дешево. В хостеле жарко и пахнет канализацией, а я устала — и вот где я. В моей комнате больше никто не живет, и женщина за стойкой мне улыбается, хотя ни одна из нас не понимает другую. Я не разговаривала с тех пор, как приехала в Грецию, не знаю даже, что съесть на завтрак. Кофе в хостеле на вкус как лак для волос. Здесь дают рыхлый белый хлеб, россыпь маленьких пластиковых пресервов, толстые ломти фабричного кекса, апельсины. Ем апельсины. Гуглю фразу, чтобы заказать кофе, но забываю ее раньше, чем дохожу до кафе на углу.

Без языка я не путешественница, а экскурсантка. Потеряв способность объясняться, я стала свободнее: ты не можешь осуждать мысли, которые я не могу выразить. Я путешествую прочь от смысла, не могу прочесть даже буквы алфавита. На первый взгляд уличные знаки кажутся более-менее понятными, но потом буквы гнутся в треугольники, многогранники. Не могу удержать их формы в голове достаточно долго, чтобы успеть связать с тем, что вижу на карте. Между тем притворная улыбка помогает в общении с официантами, кассирами. Спрашивая дорогу на улице, я улыбаюсь и извиняюсь, выдерживаю паузы, поддакиваю, обхожусь словами, общими для всех языков: такси, отель, вайфай. Я могла бы купить разговорник с картинками вместо фраз, к тому же для меня, не знающей языка, придуманы машины: билетные автоматы, банкоматы, собственно деньги. Если я подготовлюсь как следует, мне не придется разговаривать с людьми. Помахать банкнотой и ткнуть пальцем. Здесь я проще отношусь к деньгам, потому что на незнакомом языке ничто не кажется тратой и потому что тратить их — мой туристический долг.

Кофе — единая валюта по всей Европе. Сидя за столиком в кафе, я умудряюсь сделать заказ, открываю компьютер. Показываю официанту экран. Курсор мигает в поле ввода. Официант понимает. Вводит пароль. И я подключена.

Открываю входящие. Вот он, этот момент — ужасный, прекрасный, — пока грузится страница: доли секунды, потраченные на ожидание. Какой бы высокой ни была скорость, ее никогда не достаточно.

Здесь кто-то есть?

(Кто-то есть!)