Чтение онлайн

Какое-то время сижу за одним из двух столиков на узком тротуаре. Заказываю пиво и наблюдаю за тем, как люди курят. Мне еще многое предстоит узнать о курении. Не только язык: существует ли правильный способ делать это? В киоске на пустом клочке земли газеты прижаты камнями, покупатель бормочет что-то продавцу, сигарета прилипла к его нижней губе. Официант проходит мимо меня, подаю ему знак, но он меня не видит.

Женщина за столиком на площади подзывает официанта. Он не замечает. Она зовет снова. То ли она недостаточно громкая, то ли недостаточно высокая, то ли она не похожа на ту, у кого всё в порядке с деньгами. Женщины всегда должны говорить громче, если хотят быть услышанными. Меня это не беспокоит. Не хочу, чтобы меня замечали. Я изображаю женщину, которая оказалась тут не просто так. Я бы могла ждать мужа. Меня могли продинамить. Я должна выглядеть так, будто у меня есть история. Без истории женщина рискует выглядеть слишком праздной, по крайней мере, если она сидит в кафе. Женщина в городе — это пространство для происшествий: одинокая девушка за столиком на площади выглядит как возможность, как место встречи, как нечто, что изменит ее саму или мужчину, который ее повстречает.

Б. сказала в Париже: Да их как рыбы в море. Я ей не поверила, хотя в меню рыбы много. Наблюдая, как официант проходит мимо с подносом, я жалею, что я по-прежнему недостаточно голодна, не то что бы; мне настолько жаль, что я распределяю свои вкрапления голода между блюдами, которые проносят мимо. Рыба — маленькое блюдо, закуска. Рыбу я бы съела. Зову официанта. «Рыба закончилась», — говорит он. Тогда я ничего не буду. Одержимая идеей о рыбе, я не хочу ничего другого. Проходит пятнадцать минут, и он возвращается. Он говорит: «Я что-нибудь придумаю. Подождите». Спустя какое-то время я ем рыбу. Она великолепна (но, может, стоило выбрать салат?). Здесь можно столько всего съесть. Мы обмениваем деньги на еду, и с деньгами сложно расставаться, но как только обмен произошел, это кажется мелочью — вот же еда! А еда так непохожа на деньги и такая вкусная, что кажется, будто они вообще не имеют друг с другом ничего общего.

«Что они здесь едят?» — спросила я тебя. Мы были в кафе в месте, где я никогда не была, а ты — был, и я проголодалась.

«Что „они“ едят? Не веди себя как туристка».

«Но ведь я и есть туристка. А ты разве нет?»

«Я знаю это место от и до. Здесь, как и везде, я чувствую себя как дома».

Кафе, в котором мы сидели, было чем-то похоже на этот бар — словно у кого-то в гостях, — но там было темно, и мы не ели, и стемнело тогда раньше, так что пить можно было дольше… Но сейчас я сижу за столиком в Афинах, на улице всё еще светло, хотя небо стало более глубоким по краям, я ем рыбу, и это дешево, пью пиво, и мне очень хорошо, так хорошо, что я больше не изображаю из себя одинокую женщину: я и есть одинокая женщина. Моя позиция по умолчанию — быть преследуемой, — и я совсем об этом забыла. Расслабилась. Возможно, это делает меня уязвимой.

Подошел официант. Он говорит мне: «Мужчина угощает вас этим напитком».

Официант говорит: «Он хочет подтянуть свой английский».

Я оглядываюсь на мужчину. Он смотрит на меня. Поднимает свой бокал. Похоже, у меня нет выхода. Он подходит к моему столу. Грек, лет пятьдесят, может, старше, а может, и нет. Увесистые серебряные браслеты, крупные золотые кольца. Растекается своим жиром по стулу. Он говорит: «Мне нравятся белые женщины. Вокруг меня всё черное». Он говорит: «Меня зовут Христос, как Христа».

Боги здесь так близки со смертными, и богини оказываются брошенными ради какой-то девчонки. Они не похожи на римских богов, у которых можно что-то попросить: греческие боги требуют у своих почитателей. Единственная разница между ними и людьми в том, что они за главных, мы — нет.

«Голуби, — он показывает на птиц на площади, — грязные птицы».

Теперь на площади всё грязное.

«А как же другие, — говорю я, — горлицы? Кольчатые горлицы. У нас таких нет». У горлицы красновато-коричневое оперение, ее тельце продолговатее и меньше, чем у голубей в Англии, с белым кольцом вокруг шеи. Это точно кольчатые горлицы? Это словосочетание я знаю. Древние греки считали, что у богов есть свой язык. Что они называли вещи правильно. Я соединяю слово с тем, что вижу. Я буду рада, если они совпадут.

«Да, — говорит он, не глядя на птиц. — Эти у нас тоже есть».

Он говорит: «Я жил в Болтоне, в Манчестере. В Англии люди не такие открытые, и после полуночи всё закрыто».

Я говорю: «У вас очень хороший английский. Вы там работали?»

Он говорит: «Я был женат на англичанке. Есть дочь. Ей двадцать. Она иногда сюда приезжает».

«А сейчас вы женаты?»

Он отвечает: «Нет. Я не отхожу от традиций. Одного раза достаточно». Он говорит: «Зачем ты пришла в этот бар?»

Горлицы поднимаются над площадью сквозь заросли электропроводов.

Прочь от меня!

Мы были в баре, совсем как этот, маленьком, как чья-то гостиная, только в другом городе, и сумерки наступили рано, продлив наш поход по барам. Вошла девушка, с мужчиной — он был старше, — и они сели за соседний столик. Ты сказал: «Она симпатичная, но послушай ее». Ты сказал: «Представь, проснуться рядом с этим». Я сидела там с тобой, как напарница.

«Сколько ей, — спросил ты, — восемнадцать? Как думаешь, она студентка?» «Двадцать пять», — сказала я. Ты не видел броню ее опыта. Я видела.

Дверь бара открывалась не только внутрь, но и наружу: вперед, назад. Туда-сюда. Она бы и во время секса кричала этим голосом? Раздражало бы тебя это тогда или только на утро?

Ты можешь гнаться за своим желанием и, не способный к нему прикоснуться, можешь с ним покончить. Если ты бог, ты можешь превратить плоть в дерево, в траву, в золото, но — берегись, Мидас! — срежь тростник, и даже природа тебя осудит. Немногие девушки умеют держать рот на замке, и в этом мы максимально природны, кроме тех случаев, когда нет.

Почему я осталась с тобой в том баре? Почему не ушла? Потому что, открыв свой рот как двери, я сделала наш разговор своим домом. Диалог эротичен, даже когда не является таковым. Если я хочу жить дальше, я должна с кем-то разговаривать, и разговор должен длиться.

Горлицы кружат и устраиваются в другой части площади. Христос пытается поймать и наконец ловит мой взгляд.

«Где ты остановилась?»

«Около вокзала».

«Там небезопасно, — говорит он. — Тебе нужно быть осторожной».

Он хочет, чтобы я была в безопасности; он говорит мне, что я в опасности. Я не собиралась пить два пива. Он покупает мне третье. Пью из вежливости. Начинаю чувствовать себя небезопасно рядом с ним. Начинаю пьянеть. К нашему столу подходят двое мужчин. Они говорят по-гречески, потом он, видимо, их прогоняет. На них тоже спортивные костюмы и золотые цепочки, золото Мидаса. Не получается так же, как с кольчатыми горлицами: я не могу подобрать слова, чтобы описать, как они выглядят, — или я могла бы, но не хочу ошибиться в переводе. Христос уже сказал мне быть начеку, но как туристка я не могу оценить их облик достаточно точно, чтобы понять.