Чтение онлайн

Если скука подначивает обратить внимание, то мне нужно придумать новый способ ждать, промотать промежуток. Скучающие всегда ждут, когда им перестанет быть скучно, не могут сделать шаг вперед, потому что — без языка, как я в Софии, — не могут сказать, почему им скучно, не могут обозначить причину, которая могла бы подготовить почву для решения. Скука скрадывает способность объекта что-либо значить, или объект сам отдаляется от своего названия — в любом случае отслоение неизбежно, — пока скука не зазияет в зазоре между и все не потеряет какой-либо смысл.

Но ждущий влюбленный всегда зачарован: желание заполняет промежуток, раздувается до тех пор, пока не становится пузатым, как софийский универмаг, запуская любовью ритуальное время. Я помню все моменты, предшествующие встречам с тобой, — обратный отсчет в вагонах метро, в пустых барах, в книжных магазинах — вплоть до галлюциногенных деталей: каждую вешалку, картину, бокал, каждую страницу каждой книги, каждый обрывок фразы за соседним столиком я помню яснее, чем сами встречи, опыт которых переживался скорее как опьянение. Часто ты заставлял меня ждать, и это ожидание было таким же галлюциногеном, как любой наркотик, который я могла бы принять, чтобы сбежать от скуки. Двадцать шесть долларов у меня в руке [47] : заданная рамка всех поездок — время, пока ждешь, когда наркотик подействует. Ожидание, ожидание, ожидание и есть кайф.

Где мне ждать тебя теперь? Не подле телефона, как это делал Бретон, то в прошлом. Мой телефон путешествует и ждет вместе со мной. Может, пойти в бар, в кафе, найти вайфай? Может быть, но если ждать онлайн, подойдут любые декорации, обстановка так же абстрактна, как и сообщение от возлюбленного, который никогда не явится во плоти. Ни ритуала, ни кайфа. В аду — может, и в раю тоже — никто не ждет: всё уже произошло и всем скучно. Нет времени, поэтому нет и промежутка, который надо заполнить, нет желания, нет надежды.

В софийском парке школьники вышли на длинную перемену, но не играют. Парочки подростков целуются взасос на скамейках. Девочка скрутилась на коленях своего мальчика. Она кажется бесхребетной, беспомощной, физически или психически больной, пока он нависает над ней, делая искусственное дыхание рот-в-рот. В его позе читается жалость — pieta, — но тут девочка двигается, напрягается, и вот уже он выглядит уязвимым, сгорбившимся над ней, хлипким.

За влюбленными маячат другие фигуры: статуи, но не старые времен коммунизма — те перенесли в парк за городом. Новые, впрочем, выглядят тоже коммунистическими (хотя это и не так), потому что по большей части это скульптурные группы, волнами восстающие за или против того или другого; потому, что статуи смутно похожи на женщин, абстрактно задрапированных длинными струящимися одеждами; потому что их жесты драматичны. Они названы в честь сильнейших эмоций, но черты их смазаны, однообразны. Некоторые из них бетонные [48] , но ничего конкретного они не утверждают. Их размашистые жесты говорят мне только об их величине, а их имена — РАДОСТЬ, НАДЕЖДА, ДРУЖБА — так и не не обрели плоть.

Названные с надеждой, эти статуи — дети антиреволюции, дети страны, которая хочет размежеваться со своей историей, но эти прозвища к ним не клеятся, остаются в руках. Возможно, когда-то их звали по-другому, их исконные имена стерты, как лица в фотоальбоме Сталина. Скука — это что-то не случившееся между вещью и ее именем.

Болгары могли бы уничтожить советские статуи. В некоторых странах так и поступили. Скука противоположна революции и ритуальному времени, но не насилию (снова родительский голос: Вандалы! Хулиганы! Они это со скуки сделали!).

Не знаю, почему я так на тебя разозлился — пишешь ты после утомительного вечера ссор и совместного ожидания (чего?). (Не знаю, почему мне было с тобой так скучно.)

Да, скука овладевает: это владычество и область владений, сфера власти — власти внутри государства, власти между двумя людьми. Она спускается на тех, кто лишен власти в политике и в любви. Скучающий и скучный — это ожидающий и ожидаемый. Скучающий ничего не может, пока не придет его возлюбленный, и соотношение власти между ними настолько физическое, что становится пространством, в котором заперт ожидающий любящий. Заставлять кого-то ждать — наводить на кого-то скуку — значит утверждать над ним власть, однако скучать, найти кого-то скучным — это тоже проявление власти.

Я отказывалась признавать, что мне с тобой скучно, упрямо следуя установке взрослых: если кто-то кажется тебе скучным, это провал твоего воображения. Но теми вечерами в барах, когда ты как заведенный повторял свои упрямые трюизмы, я, отказываясь заглотить наживку, изо всех сил старалась наскучить тебе в ответ. Специально ли ты нагонял на меня скуку, чтобы снять с себя ответственность за отторжение? Или это я выбрала скуку в качестве своего орудия насилия? Или мы просто убивали время, потому что время у нас имелось, а убивать в нем было больше некого?

Ты распадаешься на фрагменты, сказал ты. Скучающий разбирает на части в поисках хоть какого-то смысла, пока они не начинают казаться попросту поломанными, гнилыми: вот когда просачивается отвращение. Испытывая к тебе отвращение тоже, я позволяла тебе находить меня скучной, пока наконец не перестала представлять интерес для нас обоих.

Я была твоим Эхом, зеркалом. Зеркало никогда не скажет, что заскучало, даже отражая самый унылый угол, паутину, выцветшие обои. Может быть, зеркала и не знают скуки. Но разбитое зеркало отражает только фрагменты. Разбей меня — и ты разобьешься сам. Любой разозлится, увидев детально свое прошлое. «Кем, — сказал ты, перетряхивая мои обломки, — ты вообще себя возомнила?» Вряд ли это можно было назвать вопросом (оживут ли кости сии? [49] ), и в тот момент, когда ты это произнес, я не смогла ничего придумать. Поэтому ты приписал мне ложь: «Ты — никто. Готов поспорить, ты бы переспала с кем угодно». Внимательно осмотрев себя, я обнаружила, что ничто из этого не было правдой, и на короткий миг стала свободной. Но от тебя всё еще никуда не деться. Если даже я откажусь быть такой, какой, по-твоему, я была, мне придется быть той, кем ты меня не считал. Даже сейчас твое чувство, что я тебе наскучила, создает негативное изображение своей негативной сущности. И каждый раз, когда мне становится скучно от цикличного воспоминания о тебе, я думаю о том, что ты для меня значил, — еще одно двойное отрицание — мне снова интересно. Ты интересен мне, потому что с тобой я позволяла себе больше свободы, чем с кем бы то ни было. Как бы скучно нам ни было друг с другом, рядом с тобой я не была скучной себе.