Семья
Шрифт:
И он ломанулся в щелочку изо всех своих силенок.
Он целыми днями пропадал в Джиммином офисе — подставлял плечо всюду, даже бегал за растворяшкой в ближайший магазин. Он подружился с гигантским дедом — дед оказался фотографом, участвовал в поздравлениях, имел отличную технику. Звали его Лев Кириллович. Лев Кириллович вдруг ощутил свою ненужность в семье — дети выросли настолько, что сами вот-вот обзаведутся внуками, внуки — живут в какой-то другой вселенной; жена, когда потребность в личной жизни отпала сама собой, потеряла к мужу всякий интерес — кормила-поила-обстирывала, но пользовалась всяким случаем, чтобы сбежать к дочери или к двоюродным сестрам. Поэтому, наверно, старый фотограф охотно возился с молодым балбесом, учил уму-разуму, позволял снимать своей техникой.
Когда супруга уезжала, Лев Кириллович звал Мерлина к себе ночевать. Это было очень кстати — Мерлин не желал показываться дома и слушать материнское «Мишунчик-я-только-для-тебя живу». Мать своим жалостным голоском раздражала его безмерно. Особенно когда спрашивала в полнейшей растерянности: «Мишунчик, ну почему ты меня не слушаешься?»
Кузька, которая бывала у Мерлина дома и волей-неволей слышала эти странные упреки, сказала однажды:
— Знаешь, что ей нужно? Внук! Она получит внука, будет бегать с памперсами и оставит тебя в покое!
— Да ну тебя! — ответил шокированный Мерлин.
— Точно тебе говорю! Ей маленький нужен. А раз его нет — то ты будешь для нее маленьким, пока не облысеешь. У меня с теткой та же беда была — пока она второго в сорок лет не родила.
— Моей… Черт, сколько же моей? — Мерлин задумался. — По-моему, или пятьдесят, или даже пятьдесят один…
— А че? Будешь молодой папашка!
Еле Мерлин угомонил разыгравшуюся Кузьку.
Лев Кириллович лишних вопросов не задавал, рассказывал всякие байки из времен своей комсомольской молодости, давал читать книжки из своей немалой библиотеки.
— А что за фотки в офисе висят? — спросил однажды Мерлин. — Эта, со стулом, и с листом…
— Джимми принесла. Но это не ее работы. Это сделано пленочным аппаратом. Вырастешь — научишься различать.
— Разве она снимает?
— Пленочник у нее есть, старый и по тем временам очень хороший. Наверно, раньше снимала. Работы, я бы сказал, профессиональные. Пленочник — это вещь. Но и геморрой. Раньше говорили: хочешь разорить врага — подари ему фотоаппарат…
И старик объяснил, из чего складывается фотографическое разорение.
Но Мерлина заколодило — он захотел снимать пленочником. В хозяйстве у Льва Кирилловича нашлись умные книжки, и он таскал эту литературу с собой, вгрызаясь в теорию. Навык учиться за целую зиму безделья был утрачен окончательно, профессиональные словечки не застревали в голове, каждый раз их приходилось грузить туда заново.
В «Беги-городе» он понемногу делал карьеру — его уже привлекали к возне со сценарием игры. Причина была простая: шастая по тусовкам, музыкальным и прочим, он побывал во всяких неожиданных местах; например — только он знал географию старого немецкого кладбища на окраине, только он лазил на водокачку, только он бывал в дотах укрепрайона и даже начертил по памяти их расположение. Эти доты и старые артиллерийские склады еще нужно было уметь отыскать в лесу — а тусовщики устраивали там концерты-«квартирники» для своей публики.
Джимми выделяла его — но не тем, что хвалила, нет – если Волчище, Клашка, Ян и Даник за оплошности карались ядовито, промашек Мерлина Джимми почти не замечала.
— Она к тебе присматривается, — сказал как-то Волчище.
Мерлин пожал плечами — он не понимал, зачем этой женщине присматриваться к нему.
А меж тем весна была в разгаре, резко потеплело, и работы в обеих Джимминых фирмах прибавилось.
— Это перед летним затишьем, — предупредил Лев Кириллович. — А кстати — ты так и не заглянешь в родную школу? Учебный год кончается…
— Хоть вы-то не пилите меня! — вдруг заорал Мерлин.
— Мне-то что. Не я останусь раздолбаем без всякого образования, — хладнокровно заметил старик.
На самом деле Мерлин понимал, что перегнул палку. Можно было не ходить в школу месяц, ну, два. Потом явиться, что-то подучить, сдать какие-то контрольные. А сейчас получалось, что его, взрослого человека, способного неплохо прокормить себя, оставят на второй год. Или вообще выкинут из школы — а куда потом идти, если действительно потребуется хотя бы аттестат зрелости?
Два дня спустя Джимми вечером вызвала Мерлина в кафе для разговора с глазу на глаз.
— Мне твоя мать звонила, — сказала она.
Мерлин окаменел.
Как мать узнала номер Джимми, он догадался быстро. У него были при себе визитки «Беги-города»; наводя порядок в карманах, он все выложил на стол, и их тоже; не иначе, парочка упорхнула и была найдена матерью на полу. А он, в ответ на очередное нытье, как-то сказал ей, что устроился в хорошую фирму, где страшно интересно работать, и плевать хотел на школу. Обычно не слишком догадливая, тут она сообразила, что к чему.
— Со школой надо что-то делать, — продолжала Джимми. — Я не психотерапевт и во второй раз успокаивать перепуганную даму не собираюсь.
— Она меня достала… — проворчал Мерлин. — Дама…
— Понимаю. Мне, конечно, все равно, что из тебя вырастет. Меня даже устраивает, что ты всегда под рукой. А сам ты действительно хочешь всю жизнь дежурить на пунктах или болтаться в моем офисе? Да или нет?
— Да! — выпалил он.
— А если игра выйдет из моды?
— Вы еще что-нибудь придумаете.
— Не стану я ничего придумывать, — ответила она. — И так уже… ну, ладно…
— Она больше не будет звонить, — глядя в стол, буркнул Мерлин.
Он прекрасно представлял себе разговор: ошарашенная Джимми сперва терпит жалобы («Мишунчик совсем не хочет меня слушаться!»), потом решительно сворачивает эту бесполезную беседу. И ведь надо же додуматься — позвонить начальнице фирмы, где он работает! Будто он — пятилетка, отказавшийся есть дома рисовую кашу, и мать взывает к главному пятилеткиному начальству — воспитательнице в детском садике!