Чтение онлайн

Потоцкий поблагодарил весьма сдержанно. Вместо общих рассуждений он предпочел бы более деловой совет. Но тут вошел Вестри, и разговор оборвался.

— Боже мой! — Вестри хлопнул себя по лбу. — Оказывается, с вами обоими условился о встрече в одно и то же время. Все моя рассеянность! Придется попросить сенатора извинить нас, всего несколько минут.

Но беседа длилась почти полчаса. Потоцкий терпеливо держал в руках старый номер «Икаца» [24] , видел заголовок на всю страницу, а понял только: «Кухарская говорит — нет». Какая Кухарская? Почему на всю страницу? Он старался не прислушиваться к тому, что говорят там, в углу, но отдельные слова все же до него долетали. Пуштанский о чем-то просил. Вестри не соглашался: «Это паникерство. Впрочем, французы не так глупы, как кажутся». Пуштанский спокойно доказывал свое. «Ну ладно, только ради того, чтобы не заставлять сенатора дольше ждать. Согласен, пусть будет по-вашему. Вот и все!..» Пуштанский вскочил, обещая, что завтра же с самого утра… и, попрощавшись, с достоинством удалился.

Вестри с презрительной гримасой поглядел ему вслед.

— Не люблю крохоборов. Эта порода отстала на сто лет. Знаете, он почти даром всучил мне какую-то паровую мельницу. Вы ведь потомственный земледелец, скажите: что мне с ней делать?

Официантка демонстративно погасила половину лампочек, и Вестри снова принялся извиняться:

— За такое долгое ожидание я обязан угостить вас ужином. Идемте, идемте! Пожалуйста, не возражайте!

Ночной ресторан был почти пуст. Какие-то три офицера спаивали водкой молодую красивую девушку.

Оркестр что-то приглушенно наигрывал. К вновь прибывшим сразу бросилось несколько кельнеров.

— Что будем пить, сенатор? — Вестри ткнул пальцем в карточку вин. — Шабли есть? Отлично! Только получше заморозьте. Жаль, что сейчас не сентябрь, к шабли чудесно подошли бы устрицы. Ну, тогда форель. Остальное потом, мы еще подумаем. Что с вами, вы устали?

У Потоцкого действительно разболелась голова: приближалась минута, когда надо было превратиться в просителя. Как перед прыжком в холодную воду, хотелось еще потоптаться на месте.

— Устал. Столичный шум меня совершенно оглушил. Я только вчера приехал, почти год не был за границей. Наши газеты невозможно читать. Живу, как в дремучем лесу…

— Пан сенатор Речи Посполитой — и как в лесу?

— Вам хорошо известно, что говорят в правительственных кругах. Я присоединился сегодня к троим своим — знакомым из оппозиции, которых знаю еще по прежним сеймам. Они тоже не в курсе дел, и мы вчетвером отправились к Бурде. Я надеялся хоть что-нибудь у него выпытать…

— Светлая мысль. Бурда — великий носитель тайн. Почти Славой [25] , почти Бек… и тоже с армией… Ну и как?

— Где там. Расшвырял оппозиционеров, как щенят, и ни слова…

— Ха-ха-ха! — Вестри очень обрадовался. — Значит, не я один ушел от него не солоно хлебавши. О, наше правительство — это сила!

Потоцкий в ответ только фыркнул. Вестри, казалось, был даже доволен своей неудачей. Они съели форель, потом заказали пулярку и десерт. Вестри особенно пришлось по вкусу красное бургундское вино, и он пил его много и жадно. От вина он размяк, стал более разговорчивым и настроился на несколько меланхоличный лад.

— Скажите, граф, в чем причина заразительности польского духа? Иногда я думаю, что это нечто вроде малярии. Приезжает человек в Польшу провернуть кое-какие делишки. Ну что же, получай свои денежки, уезжай в какую-нибудь спокойную, культурную страну и переваривай добычу. Так нет же. Сначала Польша производит на него отталкивающее впечатление. Варшавское светское общество преклоняется перед всем заграничным, словно какие-нибудь румынские пижоны. Нищета, неопрятность, безалаберность и в то же время высокомерие и, как я уже говорил, подобострастное отношение к каждому иностранцу. Каждому! Будь то хоть итальянский нищий — носятся с ним, как с принцем крови. Да еще твердо уверены в том, что Польша — пуп вселенной… Бездумный, я бы сказал животный, патриотизм при полном отсутствии политического чутья. Все ругаются, все ссорятся друг с другом и дружно толкают свою обожаемую отчизну к катастрофе. Откуда это все берется?

— Наверно, вы правы. Это — малярия.

— Правда? И вы так думаете? Малярия?

— Или желтая лихорадка. Не все ли равно? Но, безусловно, какая-то немочь.

— Знаете, — Вестри налил себе шампанского, глотнул и причмокнул, — иногда мне кажется, что поляки — это попросту дети. Да-да, просто дети! — повторил он громче и впился своими блестящими серо-голубыми глазами в Потоцкого. — Кажется, есть такие мексиканские саламандры, которые всю жизнь проводят в стадии личинки. Может, и с Польшей происходит нечто подобное? Это — личинка нации. Что-то ей помешало, чего-то не хватило, или чего-то было слишком много, и нормальный процесс развития затормозился. Этим можно объяснить неотразимую привлекательность поляков. Поляки — это дети, грязные, плохо воспитанные, высокомерные, крикливые, порывистые, забывчивые и в то же время жестокие, и все-таки они дети! Поляки только играют — в армию, в правительство, в могучую державу. Ну, скажите, как же не улыбаться, глядя на их проказы?

— Спасибо за такие улыбки! А что, если они играют спичками?

Вестри снова глотнул вина. Минуту он молчал, бессмысленно уставившись на Потоцкого.

— Пути господни неисповедимы, — сказал он наконец. — Иногда то, что кажется нелепостью, приобретает вдруг глубокий смысл.

— Вы верующий?

— Не знаю. Пожалуй, да. Быть верующим удобно, а я люблю комфорт. Ну и что? Отобрать у детей спички? Они будут плакать и не поверят, что играли с огнем. Опыт взрослых невозможно передать. Пока дитя не обожжется…

— Брр! Благодарю! Я, наверно, уже взрослая саламандра. Если эти мексиканские личинки в конце концов превращаются…

Вестри как-то странно улыбнулся.

— Конечно, превращаются. Но они становятся взрослыми только для того, чтобы умереть. Так что в вашем случае эта метафора неуместна. Нет, вы еще не прошли все стадии эволюции. Более того, мне кажется, что именно вы и являетесь тем тормозом…

— Я? Вот это интересно! Вы еще обзовете меня феодалом?

— В Польше было слишком много панов Потоцких и слишком мало…

— Панов Вестри?

— Допустим. Именно поэтому поляки так плохо умеют считать. Вы тоже, наверно, презираете цифры? Банкеты, милостивый государь, поединки, похищения женщин — вот это да! Захотите — отвалите ни за что ни про что миллион, не захотите — с вас и гроша не получишь…

— Шутить изволите. Сказать по правде, такие обобщения доводят меня до бешенства. Нет, нет, не отказывайтесь от своих слов, раз уж вы их произнесли. Что касается меня, пан председатель, то я веду самый скромный и разумный образ жизни. Мне противны ночные рестораны, пирушки и прочие так называемые безумства. Вот в этом кабаке я, например, впервые. Сделали меня сенатором — ну что же, на то воля божья… Но мне лично куда милее выборы в Воложине, выборы в кассу Стефчика [26] . Была честная борьба, и я победил соперника несколькими голосами — не подкупленными, нет! — возразил Потоцкий, заметив улыбку Вестри. — Так скажите, где, чем я торможу развитие моего народа?