Чтение онлайн

В холле зазвонил телефон. Бурда поспешно вскочил — поскорее бы избавиться от назойливых просьб Фридеберга. Целых три минуты он давал по телефону согласие назначить кого-то вице-старостой.

Но Фридеберг, оказывается, не остыл и сразу же ринулся в атаку:

— Слушай, Казик, я как раз хотел об этом поговорить с тобой. Еще не все потеряно, сейчас формируются две армии резерва Верховного главнокомандования. Это, конечно, не совсем то, но… лучше синица в руке, чем журавль в небе.

— Но я-то ведь…

— Ты хорошо знаешь Стахевича. И с Каспшицким лично знаком…

— Ну?

— Объясни им, черт побери. За кого они меня принимают? Что, я хуже Пороли? Ольшине из Гродно тоже дали какую-то оперативную группу. Только я ничего не получил. Я, из Первой бригады [29] …

— Ну ладно. — Бурду возмутила такая непосредственность. — Ну, дадим тебе армию, а дальше что? Ты выиграешь войну?

— Но ведь… Англия, Франция… Немцы не сумасшедшие, ты же сам говорил… — Фридеберг потерял весь свой запал и почти заикался. Бледный, с красными жилками на носу и щеках, он наклонился вперед и всем своим видом, как четверть часа тому назад Бурда, умолял об искренности. — Ты у власти, кто, как не ты, должен знать, что это все значит?

Такой быстрый переход от назойливости к бессильному отчаянию был столь неожиданным, что Бурда смягчился. Ничего не поделаешь, придется, словно неприкосновенным солдатским пайком, поделиться с тем, кого он так неосторожно поверг в бездну сомнений, — поделиться своей системой головоломных, логических предпосылок, при помощи которой вот уже несколько месяцев он оборонялся от грозных вестей, мрачных подсчетов и паники, охватившей высшие сферы.

— Мы ведь говорили об этом еще в мае. Гитлер должен знать, что тут пахнет войной, войной в невыгодной для него ситуации. Надо надеяться, что он опомнится и вернется к политике дружбы с нами, к той политике, которая так много ему дала.

— А вдруг не опомнится?

— Ну, мой дорогой! — Бурда развел руками. — Все зависит от дипломатии. Важно, чтобы перед Гитлером была ясная альтернатива: кнут или пряник. Кнут, если Данциг или Данцигский коридор покажутся ему более важными, чем великий исторический путь на Восток… Пряник, если поумнеет. Понимаешь?

— Не совсем…

— Видишь ли, мой дорогой, политика — вещь куда более сложная, чем командование… даже армией… У Гитлера, видно, в голове все помутилось. Он запамятовал, что без нашей помощи не получил бы и четверти того, что уже обрел. Хочет зарезать курицу, которая несет ему золотые яйца…

— Выходит, эта курица — мы?

— Допустим. Чтобы получить пустяковое преимущество, потому что Данциг и так у него в руках, а через коридор он ездит сколько ему угодно, — вот ради этого временного, символического преимущества он теряет…

— Но если это только символическое преимущество, то почему мы так упорствуем?

— О, мой дорогой! Сейчас решается и наша судьба.

Попробуй отдать Данциг, и через несколько дней от нас ничего не останется!

Он вспомнил, что кричал сегодня тот офицерик.

— Нет, даже на армию нельзя положиться. Ты знаешь, как у нас ненавидят Гитлера. — Бурда хотел сказать еще о евреях, но вовремя спохватился. — Гитлер глубоко антипатичен, но в политике на чувствах далеко не уедешь. Мы должны осторожно маневрировать. С этим народом дураков…

Фридеберг обдумывал его слова. Молчание явно затягивалось. Бурде тоже начало казаться, что все эти столь безапелляционные аргументы Бека звучат довольно фальшиво, и он попробовал все подытожить и упростить:

— Короче говоря, либо с нами как с полноправным партнером двинуться на Восток, либо в одиночку против всех нас, в том числе и против, России. Англичане в Москве для того и ведут переговоры, чтобы он поверил в реальность второго выхода…

— Почему мы все-таки не хотим принять русской помощи?

— О боже мой! — ужаснулся Бурда. — Второй выход — это крайность, Мы заинтересованы не в уничтожении Гитлера, а в правильном его использовании. Наконец-то ты понял? Третьего пути нет. Поэтому-то я и не принимаю все так близко к сердцу, как… другие. Я верю, что разум победит.

Фридеберг наконец согласился с оптимистическими выводами Бурды и снова принялся за свое:

— Ну, так ты согласен и поговоришь со Стахевичем?

— Со Стахевичем? Ну что ж. Только я ничего не гарантирую. Тебе ведь известно, что у него там всеми делами заправляет Ромбич?

— Знаю, знаю. Но ты его как-нибудь обойдешь или задобришь. Приедешь потом, старик, ко мне, я такой себе штаб организую…

— Кстати, о штабе. У тебя есть адъютант?

— Конечно.

— Хороший?

— Я плохих не держу… — Но, взглянув на Бурду, тут же добавил: — Для командующего корпусом он хорош… А в чем дело?

Теперь наступил черед Бурды. Это было не так легко, его преимущество до сих пор было слишком явным. Закусив губу, он умолк в ожидании, что генерал ему поможет. Но так и не дождался.

— Ты помнишь Янека? Моего сына… — начал Бурда с раздражением.

— Ну как же! — Фридеберг даже хлопнул себя по колену от радости, что наконец понял. — Янек, такой сорванец. Где он сейчас? Наверно, в лицее?

— Он подпоручик.

— Не может быть! Как время летит! И где служит? В Варшаве?

— Нет, в Бохне, командует взводом.

— Какой ты чудак, почему сразу ко мне не прислал? Давай его сюда… — Он остановился, подумав. — Правда, сам понимаешь, сейчас нет штатов. Но как только примусь за формирование штаба, милости прошу, возьму его в адъютанты…

— Очень тебе благодарен. Что ни говори, единственный сын. А в пехоте далеко не уйдешь.

— Ну ясно. Это я тебе твердо обещаю. Сразу же, как только получу армию… или какую-нибудь оперативную группу. Название меня меньше всего интересует, словом, как только приступлю к работе, сразу же заберу его. А в отделе кадров сам все улажу. «Ян Бурда», — записал он в блокноте. — Отлично!

— Когда ты возвращаешься? — спросил Бурда. — Ты ведь приехал на машине?

— Ну что ты! Там такие дороги! Машина может на ходу развалиться. Ужас! Смотри, как получается, иногда бедность и отсталость бывают даже на руку. Вот чехи, почему их так легко оккупировали немцы? Потому что они построили хорошие дороги. Нет, я утром возвращаюсь поездом. В десять часов восемь минут.