Север в сердце
Шрифт:
– Нельзя, - они даже не повернули голову.
– Харкам, выйди ко мне, - я закричала громко, как могла. – Выйди, твой народ умирает, дети умирают прямо сейчас. Скоро твой народ весь будет лежать здесь мертвый, потому что некому будет его хоронить, Харкам!
За моей спиной стал собираться народ. Пусть слышат и пусть думают. Минут двадцать не происходило ничего. Люди начали шептать, и к толпе стали подтягиваться воины. Здесь теперь были не только мужчины, здесь были и женщины в покрывалах.
– Нельзя говорить о Харкаме при всех, - за моей спиной стоял Харэм – средний сын хозяина этого умирающего поселка.
– Скоро не будет никого, Харэм.
– Почему?
– Ты был в домах людей? Ты знаешь сколько умирает в день?
– Нет.
– Сходи в последние дома. Почти все дети, которых не кормят грудью, лежат. У них выпадают зубы и болят кости, - я повернулась к нему.
– Каждый холод умирают слабые.
– По восемь человек за один яркий? – я видела, как его глаза расширяются. – Тебя тоже не интересует как живут люди? Что они едят? Когда начнется тепло, здесь не будет половины людей. Сколько людей сейчас?
– Я не знаю.
– Твой старший брат знает?
– Нет.
– Почему?
– Мы не правители, нам нельзя это знать.
– Что в этом доме?
– Жены отца.
– Там есть дети?
– Да, три. Один умер вчера, потому что у его матери не стало молока, и его начали поить молоком кобылицы. Он умер.
Из дома вышел Харкам, он был зол. Мне сейчас было все равно, что он сделает со мной, потому что я видела матерей, которые сидят над умирающими детьми, и знают, что им ничего не поможет.
Глава 21
Он тащил меня за руку к дому, за нами шли люди. Харэм шел у его плеча. Мне приходилось бежать, чтобы не упасть, а он тянул и тянул меня, просто широко шагая.
– Ты не можешь говорить всем, - он бросил меня на шкуры в комнате, и в этот момент вошел Харэм.
– Уйди, - он зыркнул на него буквально на секунду, но Харэм не двигался.
– Сколько людей умирает, господин? – голос Харэма был спокоен.
– Выйди, - Харэм закричал так громко, что Сига вздрогнула. Под полом зазвенели цепи.
– Отец, она права – если все умрут, некому будет воевать, - голос его сына был тягучим, как мед, и спокойным, как ручей. – Она ждала тебя, чтобы сказать то, что увидела. Я тоже этого не знал. А ты знал?
– Это не ваше дело, выйди, - он отпустил меня, и теперь повернулся к сыну. Я выдохнула, вернув своему лицу прежнее уверенное выражение.
– Это наше дело. Ты меня звал. Если я тебе не нужна, и, если ты не научишься слышать, я уйду. Твой сын умнее всех твоих сыновей. Люди знают, что ты и твои жены пьют молоко, а их дети лежат без сил. Скоро эти люди придут и убьют твоих живых детей.
Харкам сел на шкуры в своем углу и обхватил голову ладонями. Я встала и подошла к нему. Мне сейчас было необходимо встать над ним, и сказать все.
– Выйди, Харэм, - я сказала грубо, но улыбнулась ему, встретившись с ним взглядом. Он вышел, но шагов по лестницам я не услышала – он остался стоять за дверью.
– Я знаю, что делать, но ты не даешь мне рассказать тебе. Ты оплакивал умершего ребенка? Его мать плачет?
– Она не ест и хочет умереть.
– Это Сарум? – я вспомнила черноокую женщину, которую он выгнал, когда я пришла сюда.
– Да.
– Она молода.
– Это ее первый ребенок.
– Что она говорит?
– Что убьет меня и потом умрет сама.
– Всегда так много умирали?
– Нет!
– Вы всегда ели так как сейчас?
– Васары приносили нам много плодов и меда, которые находили. Последние два холодных не привозят, говорят, что больше нет, - теперь понятно - васары обворовывали наши поселки и тех, кто ехал на рынок, а сейчас их прижали наши дружины, и они больше не везут им овощи. То есть, эта пищевая цепочка просто прервалась. И только потому что мы боялись южан, укрепили оборону и стали бороться с васарами, рядом с нами стали ослабевать целые племена. Мой историк в институте никогда не рассказывал о таком вот эффекте бабочки в габаритах целых народов.
Значит, если бы мы пошли сюда ближе к осени, нашли бы стан с несколькими людьми. Или васары заняли бы его. Те умнее, они едят весь подножный корм, и когда нет мяса, просто собирают и рубят траву, едят сырой и вареной. А у этих нет понимания о пище.
– Знаешь сколько в твоем стане женщин как она? Они все придут убивать тебя, и твои воины их не остановят, потому что это их матери, жены и сестры. Скоро здесь будет много крови. И много мертвых. Иди и думай, а потом приходи ко мне, и я скажу тебе что надо делать.
Харкам встал и двинулся к двери. Я успела сказать только одно:
– Пусть ко мне приведут ассарку, что была с ней, - я указала на Сигу.
Он молча вышел, а я вдруг перестала ненавидеть всех этих людей несмотря на то, что мой муж сейчас сидит в цепях, как и остальные мужчины. Мы не знали где сейчас Оми. Я встала и вышла на улицу, открыла дверь под лестницей, где содержали женщин, подошла к Мухаре:
– Приведи мне вторую ассарку, быстро! – и вышла. Я не могла зайти в комнату. Мне там было душно, и казалось, что мы теряем каждую минуту.
Снег почти весь растаял, но ночами еще было холодно. Я стояла перед крыльцом, и тяжело глотала воздух. Я не имела права настаивать, потому что чем слабее они, тем сильнее мы. Только, здесь были дети, которые не виноваты ни в чем.
В лесу сейчас нет ничего. Пока они дождутся первых травок, дети умрут все. Я вернулась в комнату к Мухаре:
– Веди сюда ассарку, дай теплую одежду, бери двоих воинов, и мы с тобой пойдем в лес. Там есть лекарство от вашей болезни, Мухара, давай, вставай, нельзя сидеть, - я подняла ее, и показала на дверь.