Чтение онлайн

Но на меня никто не обращал внимания.

Наконец Саше удалось отпереть дверь. Он повернулся ко мне на прощание, на секунду прикрыл глаза. Я поняла этот сигнал так: что-нибудь придумаем. Решим проблему. Но пока надо разбежаться. Ненадолго. И все будет в порядке. Потом пальцем сделал характерное круговое движение: позвони! И кубарем полетел вниз по лестнице.

Я повернулась к Фазеру:

— Объясни немедленно, что случилось. Все же было так хорошо. И ты обещал!

Я тоже объяснялась не совсем ясно, так была ошарашена. Но Фазер пребывал в куда худшем состоянии и совершенно не способен был ничего объяснять.

— Это Ганкин! Понимаешь? Ганкин это! — кричал он, в промежутках между вскриками глотая судорожно воздух.

— И что? — пыталась я разобраться. — Он — Ганкин, я — Верницкая, ты — Царев. И дальше что?

— А то! А то! Ты не понимаешь!

— Нет, отец, пожалуйста, успокойся! И объясни толком, в чем дело.

— Он много горя принес нашей семье!

— Как же это возможно, если ты с ним только сегодня познакомился? Да и я… ну, не очень давно его знаю. Хотя кажется, что давно. По-моему, он добрый, заботливый и совсем не жадный. И к тебе был очень хорошо расположен. Да и ты к нему. Что же случилось, что вдруг так резко изменилось?

— Он оказался Ганкиным!

— Да, а ты оказался Царевым!

Фазер очень странно отреагировал на эту мою фразу. Я-то просто иронизировать пыталась. Но его она почему-то шокировала.

— Что ты говоришь? — Он теперь вдруг перешел на шепот. — Ты знаешь? Он тебе рассказал? Не верь ему. Он негодяй! Я тебе все объясню, и ты все поймешь. Только чуть позже. Я сейчас не могу.

И схватился за край стола.

— Папа, тебе плохо?

С трудом дотащила его до кровати в спальне. Накапала валосердина — в аптеке Академии наук без талонов дают.

Он совсем не мог говорить. Хрипел что-то невнятное. Но слово «мерзавец» звучало разборчиво.

— Успокойся, папа, потом все обсудим спокойненько… все решим. Всем сестрам по серьгам раздадим… А сейчас расслабься… Поспи…

Он мотал головой — не буду спать.

— Ну что ты как маленький… ну, не спи… полежи тогда просто.

Постепенно Фазер все же успокоился. Откинул голову. Заснул.

Я оглянулась от двери. Он лежал, то ли просто дремал, то ли действительно спал. Провалился куда-то, где ему явно не было хорошо. Видно было по выражению лица, что и там ему тоже плохо, больно. На осунувшемся постаревшем лице не было покоя, это было лицо очень нездорового и очень несчастного человека.

«Он скоро умрет!» — вдруг подумала я и тут же постаралась отогнать эту ужасную мысль.

Что все-таки случилось? Наверно, Саша был бестактен, недостаточно тонок, не учел стариковские странности, не уступил. И тут же я себя одернула: вот, я, не разобравшись, уже выводы делаю, скорей мне виноватого найти. А может, это я виновата? Может, чего-то не предусмотрела, поставила их обоих в какое-то ложное положение?

— Я виноват, — первым делом сказал Саша, когда я набрала его номер. — Но я не предвидел… не мог… и это стало такой неожиданностью для меня…

— Погоди, объясни, умоляю, потому что мне надо понять…

— Это долгий разговор… не по телефону… но суть такова: мы с твоим отцом неожиданно открыли некие обстоятельства, это был полный сюрприз для нас обоих, даже шок… Когда я понял… мне надо было кое-что скрыть от него. А я сам растерялся, ляпнул…

— Я так и знала! Я же просила быть тактичней, хитрей, кто из нас разведчик, а? — сказала я и тут же опомнилась: разве можно такое говорить по телефону?

И он сразу, конечно, замолчал. Переваривал несколько секунд возможные последствия моей неосторожной реплики. Потом, видно, решил: плевать, семь бед — один ответ.

— Слушай, — сказал он, — приезжай, а? Я тебе все постараюсь объяснить. И вообще… Эта же наша первая ночь. После того, как мы все про нас решили, правда? Нам надо быть вместе.

— Ох, Саша! Я согласна! Но ты видишь, что случилось? Что вы с отцом понаделали? Я теперь боюсь его оставить. Он плох. Не знаю даже, не придется ли «Скорую» вызывать…

— Да, ты права… За ним надо присмотреть. Ты знаешь, он мне кое-что рассказывал. Пока у нас с ним все не взорвалось еще… такое, что заставляет о нем беспокоиться.

— Что, скажи скорей, что конкретно, в каком смысле беспокоиться?

— Ну вообще… присмотри, как он там себя чувствует, что делает…

Большего я от Саши не добилась.

А Фазер опять меня удивил. Я-то ходила на цыпочках, боялась его разбудить. И вдруг слышу какие-то звуки. Он уже не в спальне, оказывается, а в кабинете. Заглянула тихонечко. Сидит за столом и что-то пишет.

— Можно? — спросила я, приоткрывая дверь.

— Заходи, — сказал он, но по лицу было видно, что он не рад этому. Тетрадь, в которой он что-то писал, тут же захлопнул и отложил в сторону.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— А-а…

Сказал и махнул рукой. Дескать, какая разница? Не хочу даже и обсуждать свое самочувствие. Ясно, что хреновое, но жив как-то, сижу, существую, хоть и с трудом.

Я заметила, что он налил себе полный фужер хорватского розового вермута «Истра».

— А ты уверен, что через полчаса после приступа надо спиртное пить?

— А-а…

Тот же ответ, и такой же взмах руки.

— Хоть бы уж льда тогда попросил, — проворчала я.

И в ответ опять получила:

— А-а…

— Ну, налей тогда и мне, — попросила я.

Видно, что он был очень недоволен моей просьбой. Почему? — соображала я. Ведь обычно он рад моему присутствию. Может быть, я помешала ему. Он что-то писал. Но что за секреты? Ведь раньше бывали какие ситуации. Он скажет: извини, ты мне мешаешь, мне срочно доклад закончить нужно. Или: я открытое письмо в «Нью-Йорк таймс» пишу. Оставь меня, я закончу, позову, буду вслух читать.

Вот как бывало раньше. Теперь же тетрадь закрыл, отложил подальше и явно желает, чтобы я ушла поскорей. Но открыто сказать этого тоже не хочет. Почему? Что же это там, в тетради?