Чтение онлайн

На полу здесь все еще лежала душистая осока, которой посыпают жилье в Летний Солнцеворот; над окном и под низкими балками развешаны связки трав и кореньев (Хюдор добрая была травница), а еще висели там восемь связок беличьих шкурок, и девятая связка, неполная. Хюдор очень жалела, что не успела подстрелить еще четырех белок, тогда был бы уже полный набор на шубу — в тамошних краях считается очень хорошо, если невеста припасет к свадьбе шубу или накидку, или, самое малое, куртку, построенную собственными руками. И прочее все тут было, как у любой девушки: длинная кровать, похожая на ладью, и точно так же с резною мордой диковинного зверя в головах (эти звери — защитники — обороняют от всего недоброго, что любит подкрадываться к человеку во сне), корзинки с рукодельем Хюдор — с шерстью, с золотым шитьем, с вязанием; резная шкатулка-ларь с уборами, что стояла сейчас на стеганом, с вышитыми лосями, покрывале на кровати. Кетиль, когда приходила, всегда вытаскивала ее — порыться в уборах Хюдор и полюбоваться, особенно лишний раз теми нарукавьями, Гэвиновым подарком.

Над кроватью повешено было зеркало — для счастья и для добрых снов. Это зеркало в скромной светлице у Хюдор было одною из немногих заморских вещей, лишь на юге умеют делать такие; его не надо было смачивать водой, чтобы оно отражало, и всегда, точно в колодце, стояла в нем колдовская светлая глубина. Вот и сейчас, попадая на него, солнце бросало в угол комнаты золотое, яркое пятно.

Время было уже послеполуденное. Затянутые бычьим пузырем рамы из оконниц по-летнему были вынуты; в резные низкие окна залетал порой ветерок; от тепла, от сушеных трав, от запаха разогретых солнцем смолистых ярко-желтых стен, от горячего света на полу в светлице было томно, лениво и хорошо, покой стоял вокруг, и долетала издалека песня работников на току. С того места, где Хюдор сидела, было видно, как пляшут пылинки в луче, что бросало солнце, отражаясь от зеркальной глубины; если засмотреться, можно придумать, что это кружатся в воздухе снежинки — первые снежинки, что будут кружиться в воздухе осенью, когда вернутся корабли.

Хюдор сидела у окна за своею прялкой, в глубине комнаты на неподъемном дубовом ларе с одеждой Хюдор устроилась ее гостья с вышиванием, которое она принесла с собой. Жужжала прялка, а Кетиль полуприпевала, полуприговаривала негромко «Песню об Охоте на Сребророгого Оленя», сложенную Йиррином, — и хотя с губ ее слетали слова о горьких делах, с которых началась десять зим назад распря Гэвиров и Локхиров, горечи не было ни в ее думах, ни на губах. Бессознательно она повторяла интонации, которые слышала от Йиррина, и порою голос ее улыбался — ибо сын Ранзи был веселый человек и даже в эту повесть сумел вставить — туда, где возможно, — немного задорного своего света; а мысли ее были совсем о другом, и в задумчивости она то обрывала песню на полуслове, то начинала опять, хоть с середины, хоть с самого начала.

Она поклялась выйти замуж за того, кто принесет ей рога Сребророгого Оленя — прекраснее этого зверя не было на свете, и Хозяйка Леса любила его и уж, конечно, не простила бы тому, кто б его убил; так что Ивелорн надеялась, что никто не отважится на такое, и к тому же даже найти быстроногого Оленя было трудно, а не то что догнать. Из всех искателей ее руки лишь Гэвир, сын Гэвира, и Локхир, сын Локхира, отправились на эту охоту, и Гэвир убил Сребророгого, а Хозяйка Леса сделала так, что Локхир вышел на то место минутой позже и, увидев, что опоздал, убил Гэвира своим охотничьим копьем. Много черных дел вышло из-за этого. Оленя жеХозяйка унесла с собой, и рога никому не достались; она не смогла спасти своего любимца, оттого что судьба Гэвира оказалась сильней, но, может быть, она все-таки надеялась его оживить, кто знает?

пела Кетиль.

— Никогда я не могла ее понять, — добавила Кетиль. — А ты, Хюдор?

— И я не могла, — сказала та, качнув головой.

— Была она гордой — что ж? Можно быть гордой и не оставаться всю жизнь одной, как скала на острове Ивелорн! Ведь верно?

Остров Ивелорн — так называли теперь тот прибрежный остров, где был когда-то хутор Арверна.

— Такая была ее филгья, — сказала Хюдор. — Она родилась на свет только для того, чтоб из-за нее был убит Олень и Гэвиры с Локхирами начали распри. Она сделала свое дело и исчезла. У нее вправду был свой порядок — без свадебного пира и дочерей.

Кетиль запела-заговорила опять, теперь уже с того места, где остановилась.

— А еще говорят, — фыркнула она, — от женщин все зло! Кто попускал Ивелорн — мать ее разве? Будь ее мать жива — разве б такое было? А Локхир с моим братом? Разве Ивелорн гнала их на охоту? Она-то как раз была бы рада, если б не нашлось парня, что для нее готов на в с е, — вот я отчего ее не понимаю!

— Она могла хотя бы жалеть о том, что из-за нее случилось, — сказала Хюдор. — Но она, говорят, даже и не жалела. Вот Арверн — он и вправду считал себя во всем виноватым, для него, должно, облегчением были те пираты… А Ивелорн было все равно. Как если б она была скала. Или филгья.

— Скала! — сказала Кетиль. — О! Вот оттого-то и потонула та пиратская «змея», что ее увозила, — какой же корабль не потонет, если целый неприступный утес на него нагрузить!

Вот в такие минуты Хюдор особенно ее любила — когда, неожиданно для нее самой, вырывались у Кетиль неожиданные, как проблеск молнии, словечки. И она смеялась, ласково глядя на Кетиль, встряхивающую гордо кудрями, а когда та, задохнувшись, перестала хохотать, добавила:

— А я слышала — океанские девы потопили тот корабль. Оттого что приревновали к ее красоте и не могли простить, что море увидело большую красавицу, чем они.