Чтение онлайн

— Когда она жила здесь, — сказала Кетиль, — солнце задерживалось дольше над нашей округой, чтоб глядеть на нее. Будь мы с тобой хоть вполовину так красивы, как она, — из-за нас весь мир бы лежал в развалинах, Хюдор!

— Так уж и мир, — отозвалась та.

— Не меньше, чем мир, — засмеялась Кетиль. — На меньшее я не согласна.

И запела-заговорила опять, прямо из середины:

— А вот теперь об этом сочиняют песни, — добавила, сжимая кулачки, Кетиль. — А обо мне? Обо мне будут вспоминать только то, что я сестра Гэвина!..

— И еще, что из-за тебя Йиррин сочинил «йиррин-эзалт» — «песни Йиррина», — сказала Хюдор. — Ни у одной девушки на свете такого нет. И, по-моему, это лучше, чем если бы из-за тебя лежал в развалинах хоть даже целый мир…

Кетиль задумалась, закусив розовую пухлую губку. Потом подобрала иголку, повисшую на длинной алой нитке с вышиванья, воткнула ее в ткань, опять задумалась.

— Ты права, — проговорила она. — Ты права, Хюдор, — а все-таки хотелось бы мне чего-нибудь еще…

— Так скажи Йиррину, — засмеялась Хюдор, — пусть сложит песню о том, как из-за девушки по имени Кетиль перессорились четыре округи сразу! Уж его-то песня не потеряется; и, пока не уйдут под море острова, будут верить, что так оно и было, — люди ведь певцам только верят, а не тому, что было на самом деле!

А когда Кетиль устала смеяться, то сказала:

— Только он этого не сделает. Он говорит: «Если слова певцов будут врать — чему ж тогда можно будет верить на свете?..» А для Ивелорн сделал бы небось! — добавила она вдруг негодующе.

— Не сделал бы, сама знаешь, Кетиль. Йиррин такого ни для кого не сделал бы, даже для Гэвина…

— Даже!!! — возмутилась пуще Кетиль. — Даже — и вот всегда так; всегда мы у них на втором месте!.. Всегда! А те, кому у них первые места, — слава, истина и все такое, — они ли рожают им сыновей? Они ли пекут им хлеб и поят их брагой? Услаждают их ночи и закрывают глаза им, когда они умрут? Нет, правда, Хюдор! Тебе никогда не хотелось, чтобы вот Гэвин поступился своим именем ради тебя? Хоть в чем-нибудь. Чтоб ты знала, что ты ему важней, чем то, что певцы о нем говорят!

— Но ведь и мне… — Хюдор остановила пряжу, чтоб сменить наполненное веретено, и в комнате легла тишина. — Ведь и мне тоже его имя важнее даже того, будем ли мы с ним вместе… — В языке, каким говорят на этих островах, слава, честь, имя — для всего этого слово было одно.

— А он и не поступится, — сказала, вздохнув, Кетиль. — Да, что ж. Мы, Гэвиры, — мы такие. — Совсем высокомерно бы это вышло, не проговори этого Кетиль так просто. И прибавила: — А все-таки мне б хотелось, чтоб они хоть что-нибудь сделали ради нас такого, за что певцы их бы не похвалили. Вот так вот сделали бы — и все.

Потом Хюдор запустила опять свою прялку, и Кетиль запела — теперь уже по-настоящему запела — старую-старую песню на мелодию, которую знают здесь все девушки, и немного это даже не песня, а заговор. «Плывут корабли, — пела она, — плывут корабли по морю, тяжело сидят в воде их борта, и путь их становится все длиннее и длиннее, а до дома все ближе и ближе. Планширы их изрублены топорами, море жевало их ребра, да не разжевало, верен был их путь, и все рифы остались в стороне, золотом и серебром полны корабли, и полны они славой. Плывите, корабли, плывите, плывите скорее, возвращайтесь домой с добычей, но когда вы вернетесь, самая драгоценная добыча будет ждать вас на берегу».

— Ты ходила уже к источнику, Хюдор? — спросила она.

— Нет еще. Я пойду сегодня.

— А к какому? К тому, что у Трех Сестер? (Хюдор кивнула.) Я пойду с тобою нынче, Хюдор. — Голосок ее был легок, и Хюдор только посмотрела на нее. — Я пойду с тобою нынче, Хюдор. — Тут, вспомнив вдруг о вежливости, она засмеялась: — Можно, Хюдор, мне пойти с тобой?

— Конечно, — улыбнулась та.

— Тогда встретимся у Трех Сестер, перед закатом. Хорошо?

Порою она вот так себя вела — по-командирски; и со стороны мог бы кто-нибудь решить, что Кетиль из них двоих верховодила, — а ведь во всех важных вещах не она, а молчаливая Хюдор была главной в их дружбе. И между собою они это знали; у Кетиль давно не было старшей сестры, и сейчас она чувствовала себя так, точно нашла ее. Вот ведь — она сказала про источник, и умница Хюдор не спросила у нее ничего…

— Звезды летят, — заговорила Кетиль тихо. — Звезды летят уж третью ночь, они летят для всех, а я отчего не невеста? Чем я хуже других? Верно?

— Еще бы нет, Кетиль-Рысенок, Кетиль, у которой рыжее солнце запуталось в кудрях… — И, говоря это, Хюдор особенно захотелось подойти к ней и взъерошить эти кудри, и она почти что так и сделала — взглядом, а Кетиль закрутила головой, как встряхивается птица, и принялась счастливо мурлыкать какую-то песенку. Ведь в это лето они все больше открывались друг другу; и, когда оставались одни, бывали совсем не такими, какими люди привыкли их видеть: Кетиль задумывалась, a Хюдор шутила.

Потом они поговорили о пчелах — о том, на какую рогулину приманить молодой рой, чтобы, отроившись, тот не ушел в лес, какого дерна должна быть та рогулина, какими снадобьями ее натереть, какие слова проговорить над ней. У Гэвиров пасека была немаленькая (сколько именно колод — вслух не говорят, пчелы счет не любят), а домашними пчелами занимаются в тех краях женщины. На одной из колод пчелы грызли уже леток изнутри, и Кетиль ожидала от них молодой рой. Говорили обстоятельно, Кетиль, как всегда, заспорила, потом сказала, вздохнув: «Ох! Хюдор, ну почему ты всегда все знаешь!»; спросила, не делает ли Хюдор послепослезавтра чего-нибудь особенного.

— Нет, — отвечала та. — Послепослезавтра? Хлеб работникам мы завтра печем; нет, ничего.

— А я послепослезавтра сыр варить буду. (Это тот сыр, который заготавливают для долгого хранения, твердый и с травами.) Последний уж раз в нынешнее лето. Приходи помогать, Хюдор, я и тебе сколько-нибудь головок сыра отдам.

— Да ведь ты и сама хорошо сваришь, — успокаивающе молвила Хюдор. — Ты все знаешь, и закваски, и слова, и руку ты почти уже набила.

(Кетиль, с ее горячностью, тонкое дело изготовления твердого сыра не слишком давалось).