Чтение онлайн

Когда Наташка родила Шаброву Ваську и Валета — у него от счастья глаза смотрели в разные стороны!

Я знала Кольку с детства, он был не совсем умный по причине очень грустной. У него разводились родители, и он, десятилетний, никому не нужный в те дни ребёнок, попал под грузовик. Говорят, мозг у него обнажился после удара о борт, и как его тогда зашили, как он выжил? Жить ему было суждено до тридцати пяти, и он прожил эти годы.

И вот Кольки не стало прошлым летом… А с год назад он играл с мальчишками в футбол и кричал из окна, как индеец. Ещё пять лет назад смотрел на своих подросших Ваську и Валета и сердился: растут, как грибы, не напасёшься на них никакой жратвы!..

В тридцать пять умереть для русского мужчины — не чудо. Чудо в том, чтобы пережить этот стонущий, как тормоз, год, когда из мальчика превращаешься в унылого и нервного доходягу. Полоса жизни, пересекающая молодость и старость, проведена мелом где-то на этом рубеже. Не у женщин — с их карандашами для губ и глаз, а у мужчин, которые в большинстве своём пренебрегают мейк-апом.

Коля умер не естественной для него смертью, он не был пьян в тот день. Он дополз до своей квартиры, в которой жил с Наташкой, и умирал, глядя сыновьям в глаза. На нём не было живого места, и весь пол первого этажа подъезда был залит его кровью. Но никто не видел, как его убили, притом, что был ранний вечер, сумрак голубой… На улице был народ, и у подъезда сидели все бабки из числа особенно нахрапистых — такие видят всё.

…И почему-то весь этот год я вспоминала их — двух брюнетов и блондина, и четвёртого — Длинного… Я росла с ними, я помнила их маленькими и смешными, я знала их, как вы кого-то, я здоровалась с ними!!! Я привыкла слышать их:

«Здравствуй, Светка! Всё хорошеешь?..»

Я стала сиротой без них…

Мне не хватает их: «Здравствуй, Светка! Всё хорошеешь?»

Вы не верите?

Зря!

С каждой минутой я вдруг стала расставаться, как скряга с копейкой.

В двадцать — не понять о чём я говорю… В тридцать — об этом не думаешь, ведь почти все знакомые ещё окружают тебя… Я так скучаю по исчезнувшим людям, исчезнувшим всего лишь год-два назад!..

Я разговаривала с Маринкой, но разговора не получилось. Тридцать и сорок — всё-таки большая разница. Она всё больше о любви думала, а я… Да я рада бы о любви думать, но воспоминания возникали в голове невесёлыми картинками, и я думала о них. О каждом из Коль. Всё их бытие, которое язык не поворачивается назвать жизнью, отпечаталось у меня в глазах, как атомный взрыв у почтальона в Нагасаки. Я знала, как их била жизнь, люди и обстоятельства. Я очень хорошо знала, как им тяжело доставалась эта жизнь.

Человек родится и начинает ждать любви. Любовь с лаской не стоят ничего. Конечно, люди хотят и денег, и власти, и удовольствий, и поесть, как следует, но каждый при этом трепетно ждёт любви. И ласки! И — побольше!!!

Нет.

Ласки и любви в жизни почти, что и нет. Особенно в мужских жизнях. Такой вот неутешительный вывод.

Они не должны были так рано уйти…

Ведь, правда — не должны???

В среду, когда я приехала на работу и мы на пару стали готовиться к рейсу, я между делом выложила Маринке всё, что стряслось, и вдобавок все свои мысли и, сдерживая дыхание, стала ждать ответной реакции. Чаплина сделала большие глаза и недоверчиво стала за мной наблюдать.

— Свет, тебе мужика надо, — сочувственно, через час сказала она. — Это — диагноз.

— Да? — возмутилась я.

— Да, — тихо сказала Марина. — Поверь. Я тебе добра желаю.

— Верю. — У меня сразу испортилось настроение. И в глазах поплыли разноцветные круги вперемежку с мужиками…

Хорошо хоть Маринка не скажет никому… а то стыда не оберёшься с таким диагнозом.

Из отстойника, где находился на запасном пути наш состав, мы должны были отправиться в 14.40, чтобы через час — в 15.51, наше обычное время — скорый из десяти вагонов тронулся бы, как всегда, и застучал, набирая километр в сторону Адлера, в котором не отдыхал разве только ленивый.

Так бы всё и случилось, если бы я не выглянула в окошко… Итак, я посмотрела и крикнула:

— Там твой Евгений по путям рыскает! Слышишь, Маринка?..

Между нашим и кисловодским составами по путям бегал тощий и бледный, как будто недавно из Освенцима, бывший Маринкин супруг. Я всегда поражалась, как писаная красавица Чаплина вышла замуж за такого, с позволения сказать, некрасивого мужчину? К тому же он при своей страхолюдной внешности умудрялся изменять ей со всеми несерьёзными женщинами нашего Дракина.

Я иной раз полночи не могла заснуть, решая этот их семейный ребус.

— Как волк!.. Слышишь, Маринка?..

Чаплина с красным лицом и веником в руках высунулась из туалета, и в глазах её была такая тоска, у меня даже руки опустились!

— Твой гад, Марин, там… — тихо произнесла я и, махнув рукой, больше не сказала ничего. То, что Чаплин пришёл скандалить и возвращать жену в семейные кущи, я знала наперёд, устав наблюдать его набеги на наш состав минимум раз в месяц.

Вообще-то я люблю людей естественных, как природа, но Чаплин был из породы вкрадчивых садистов, и его безграничная свобода в поведении приводила меня в неописуемый ужас.

Как Мэрилин, то есть Маринка, прожила с ним восемь лет, было для меня так же непонятно, как формула пергидроли.

А в окне уже торчала чаплинская, с характерными лошадиными зубами, физиономия, пристально разглядывая сквозь стекло, есть ли кто в вагоне… и где мы?..

— Прячься! — прошипела я, втянув голову в плечи. Маринка сделала шаг назад в туалет, а из двери, как хвост торчал… — Веник!!! — зашипела я. И веник мгновенно исчез!

Состав уже должен был тронуться, а Чаплин всё висел на втором от тамбура окне и колотил в него кулаком, показывая зубы и ругаясь. До меня долетали только визгливые междометия: — Эй!.. А я-а-а!!!

Состав задрожал, и я, набрав воздуха в лёгкие, вышла в проход. Чаплин увидел меня и боднул стекло.

— Марину позови!!! — заорал он.

Я подошла поближе и, похлопав ресницами, спросила в форточку:

— Тебе кого, Жень?!

— Ду-рааа!!! Марину позовиии!..