Станция Мост
Шрифт:
— А, ну да, прости, Коль. — Я вспомнила всю его историю жизни-смерти и потупилась. — Пойду я, Коль… Спать хочу… Ты меня больше за ногу не хватай, не надо.
— А как же я? — жалобно спросил меня снизу Длинный Коля. Я уже забралась по болотине наверх и отряхивалась, как мельница. Меня даже занесло в сторону от его слов — «как же я?». Я посмотрела в темноту, у самой воды сидел мой давно знакомый Пылинкин Коля, всё такой же, каким был при жизни — грязный, со свалявшимися волосами и такими же, как в жизни, голубыми выпуклыми глазами. Колька никогда не был злым… Он был созерцатель. Да-да, именно. Он и работать не мог, потому что любил созерцать. И пил, чтобы созерцалось лучше. Выпьет, пойдёт в луга и смотрит на деревья или в небо, на пролетающих птиц. Не мог он наглядеться на земную жизнь, как будто предчувствовал, что жить-то осталось… Я заплакала.
— Спасибо, Свет, — Коля стоял рядом и нагибался надо мной, как дерево над кустом. — Ты по мне второй раз плачешь… А некоторые — ни разу…
— Откуда ты знаешь? — сквозь взрыд спросила я.
— Так я ж был на тех похоронах… — развёл руками Коля.
— На чьих, Коль? — с сочувствием спросила я.
— А на своих… Мы на чужие не ходим, — с достоинством ответил Николай. — Ты Свет, того, не думай… Я тебя не пугать, а попросить хотел…
И замолчал, странно глядя мне в глаза, как будто решал — говорить или не говорить?
У меня мгновенно высохли слёзы, только кожа саднила, и тянуло её на месте высохших ручейков…
— Ты про что, Коль? — невнятно спросила я.
— Ну-у-у… — протянул он и замолчал, пристально заглядывая мне в зрачки. И вдруг скороговоркой сказал: — Ты спроси у них, почему я умер, как собака?
И заглянул в мой открывшийся рот. Я, вздохнула и поглядела ему за спину, потом на его брюки, в которых он проходил последний десяток лет, — разношенные на три размера и грязные-прегрязные, правда сухие, но с запахом высохшей прямо на теле мочи. Амбре пьющих людей. — Коль, у кого? — тихо поинтересовалась я. — У Женьки, что ли? Так не буду я у неё спрашивать, ты уж прости… Ей ещё жить надо как-то. А если я про это спрошу… Не буду! Не хватало ещё у Женьки!.. — Да нет! — воздел руки к небу Длинный. — У Женьки ещё!.. Не у Женьки, спроси у топотушек — ты же их возишь!.. К станции Мост!!!
И снова поглядел на меня.
А я на него.
— Ты про что? — подумав, спросила я.
— Спроси у них, спроси!.. Почему я умер, как собака-ааа!!! — закричал Длинный Коля. Я этого не могла выдержать и, заткнув уши, бросилась к дому.
Вбежав в подъезд, я налетела в темноте на какую-то фигуру и ушибла лицо — я попала носом в чей-то локоть!
— Мурзюкова, не толкайся, — сказала мне в доску пьяная Галя Водопьянова, которая укладывалась спать на нашей лестнице и неприязненно зашипела. Это оказалось последней каплей, и я с криком ринулась на свой пятый этаж.
Больше бродить я не собиралась до конца жизни, но то, что случилось дальше, поломало мои благие намерения раз и навсегда.
Проснулась я примерно около трёх ночи.
В кухне горел свет, и лилась из крана вода…
За столом сидел мёртвый Коля и пил водку из гранёного стакана. У меня дома нет ни водки, ни гранёных стаканов… Значит, Пылинкин горючее и тару принёс с собой. Я села рядом, и мы проговорили до самого утра.
Изрезанный бритвой подбородок Коли…
Он говорил, а я слушала, прикрыв рукой глаза. Он не сказал мне ничего особенного, но всё же…
Я вдруг начала вспоминать… Среди моих воспоминаний есть парочка таких… о них можно говорить только с человеком, который относится к тебе на самом деле хорошо, и ему — этому ангелу — можно доверить всё.
Когда Коля растворился в туманном свете утренних лучей, я заснула и проспала целый день. А в шесть вечера мне в дверь позвонила соседка и заорала:
— Постель брать будете?!
Это она так шутит… Ещё она обычно кричит:
— Москва-товарная на выход!
Зашла и ушла со ста занятыми рублями… Я поела и села на разобранную кровать. У меня длинная комната с двумя окнами.
Быстро стемнело, я включила свет и снова села, закутавшись в одеяло. Читать не хотелось, я сидела и думала.
Коля вчера сказал: «Прости, в ту ночь — это я тебя стукнул… Хотел поговорить… не рассчитал». И отвёл глаза. Я на такое признание машинально кинула в него сковородой, она пролетела сквозь Пылинкина и упала. Пылинкин даже не поморщился. Клялся, что не воспользовался моей беспомощностью, дотащил до дверей, а сумку с формой и батоном выронил где-то около дома, и куда они делись — сам не поймёт… Ах, чёрт! Поговорить ему захотелось! Поговорил!..
Топотушки…
По Колиным словам — в мире существуют ТОПОТУШКИ!
Про гипотезу Длинного я могла рассказать только Марине Чаплиной. Ей можно сказать про Пылинкина, который пришёл ко мне за помощью. Он всего лишь хотел, чтобы я спросила, почему он умер, как собака, у топотушек. Осталось только их встретить или найти.
На работу мне идти послезавтра, телефона у меня нет пока, и я со своими раздумьями заснула…
Меня словно кто-то зовёт и просит: «Напиши, ну напиши про нас! Ведь мы жили!.. Ещё вчера!!!»
Про Длинного вы уже всё знаете…
Я расскажу про трёх других знакомых с детства Коль, которые умерли в прошлом году один за другим… хотя всем им не было даже сорока, они были младше меня.
Коля-брюнет умер во сне, когда храпел у своего подъезда, до которого плутал от старых гаражей целых полдня… Соседи, походя, думали — Коля спит, а он хрипел умирая. Пил. Вот и всё, что можно сказать про Колю-брюнета. Он тоже не был злым.
И он тоже не был злым!
Другой Коля — блондин…
Тебя сбила машина, в меру пьяного и шебутного после работы. Ты шёл, пел и выделывался на пустой дороге, которая оказалась проспектом на тот свет.
А третий Коля — Коля Шабров, брюнет, красивый мальчик. Хотя какой там мальчик — тридцать пять лет… Многие мужчины выглядят мальчиками очень долго. Вы не замечали? Странно. У нас в России мальчиков больше, чем мужчин. Старух больше, чем стариков, а женщины, наши женщины, покрыты синими жилами от хорошей жизни…