Чтение онлайн

В раскомандировке было жарко от непрерывно топившейся плиты и душно от дюжины тесно обступивших старшинку артельщиков. Зверев расстегнул вышитый воротник роскошной полотняной косоворотки и, почесывая заросшую грудь, раздраженно кричал в трубку:

— Ну да, Зверев. Что? Редакция?..

Иннокентий удивленно поднял брови: что это за редакция появилась в Мунге. Старатели не знали еще, что вместе с Усольцевым прибыл на прииск станок и уже назначен редактор — учитель. Через два дня намечен выпуск первого номера приисковой газеты.

— Н-ну? Как дела? Как сажа бела... Н-но, н-но, тише на поворотах. Сколько промыли? В конторе узнай. Еще что? Дополнительных забойщиков?

Артельщики, ревниво, разиня рты, слушавшие Зверева, вдруг угрожающе загалдели:

— Ему-то какое дело?

— Когда по четвертаку зарабатывали, — молчали?

— И так больше всех даем государству металлу.

— Ну, тише! — прикрикнул Зверев — и в трубку: — Я не тебе. Фронту, мол, нет. Фронт узок. Понял? Вот нарежем новые лавы — тогда...

Но молодой редактор не отступался. Зверев, слушая его, вдруг вспыхнул и, подскочив, взбешенно, задыхаясь, закричал:

— Что?! Что?!. Ты... ты что мне говоришь?! Учить?! Мальчишка! Пшел к черту!..

Он бросил трубку, рывком застегнул воротник и, не глядя на притихших артельщиков, шумно поднялся и вышел, яростно шурша плисовыми широкими шароварами.

— Ну... теперь будет этому редактору! — испуганно оглядывая старателей, сказал Тишка-счетовод.

Оставшиеся в шахте старатели бездельничали в этот еще рабочий час. В глубоком забое, метров на восемь без крепления, с осыпавшимися бортами и раскуполенным потолком, как в древней пещере, сидели трое. Перед ними на опрокинутой тачке стояли раскрытые консервные банки, пустая бутылка и две горящие свечи. Старатели крепко выпили и плотно закусили. Илья Глотов — бывший спиртонос казаковской каторги, Афанас Педорин — бывший уголовный каторжанин той же каторги и Матвей Сверкунов — просто старатель. Они были жадны до золота и водки и больше ничем не интересовались. Осовевшие от еды и выпивки, они пели сиплыми голосами почти забытые уже всеми песни.

— Бывало... помнишь, Афанас, — качнувшись, гундосо сказал Илья Глотов, показывая на бутылку. — За такую — золотник чистого, а то и два.

Педорин пьяно взглянул на Илью; под тощими морщинистыми мешками, в маленьких глазках Афанаса смутно блеснула злоба.

— Помню... Тебя звали не Илья Глотов, а... Живоглотов. Ты нашего брата каторжанина ж-живым глотал... Сначала мне пять шомполов всыпали за пьянство, а потом десять — за кражу золота, хоть у меня никто его, кроме тебя, и не видел. Ты, Илья, сволочь был...

— Но, но... ты не больно ругайся, каторжная душа! Я за риск брал, каторгой рисковал. Риск — благородное дело.

— Илька Ж-живоглотов — благородный. Х-ха-а!.. Два золотника за бутылку разбавленного... — сказал Афанас и презрительно плюнул.

— А сволочь-то — это охотники. Знаешь? Которые бегляков ловили. Устроит каторжнику золотников за десять побег, а потом сам же сцапает его и с начальства пятьдесят целковых еще в карман положит. Вот это, я понимаю, работа! — уже миролюбиво сказал Глотов.

Педорин ощипнул фитиль свечи и, уставясь на бледный огонек ее, затянул:

Матвей Сверкунов, тряхнув жиденькой бородкой и зажмуриваясь, срывающимся голосом пронзительно закричал:

— Илька! Пой, не бойся!

В глаза поющих вдруг ударил ослепительный свет. Глотов испуганно обернулся и, увидав старшинку Зверева, Усольцева и Данилу Жмаева, торопливо отодвинулся от товарищей в тень.

— Обедаете? — спросил Зверев, многозначительно мигая на бутылку, стоявшую между свечами.

Но старики не догадывались или не считали нужным прятать бутылку.

— Обедаем вот, — угодливо отозвался Илья Глотов.

Усольцев поднял лампочку и, вглядываясь в старателей, остановился на фигуре Глотова. Илья спрятался за спину Матвея Сверкунова, но, когда свет и там нашел его, Илья поднялся и отступил в сторону, будто случайный свидетель этой пирушки, и даже улыбнулся, но улыбка выдала его состояние.

— Пьян, — брезгливо сказал Усольцев и, не спуская с Глотова злых глаз, едва сдерживаясь, заговорил: — А забой не закреплен, доски проезжены, зунф засорен. Прииск на последние деньги пробил и оборудовал вам шахту на... народные деньги, а вы...

Усольцев повернулся к Звереву и, в упор глядя на него, сказал:

— Убери его... этого.

Афанас Педорин, старчески прищуриваясь, вгляделся в парторга, спросил:

— Ты, сынок, подавал нам? А?

Усольцев посмотрел на широкоплечего и горбатого равнодушно раскачивающегося Афанаса.

— Это тебе... за что же «подавать»?

— За что? За... за горькую мою жизнь. За семь лет каторжных страданьев... А?

Усольцев хотел присесть к старику, почему-то сразу понравившемуся ему, и по-доброму поругаться с ним, но, заметив злорадную ухмылку Глотова, сухо сказал:

— Мы разбили твою каторгу, а тебе дали свободу. И даже не спросили, за что ты судился.

— Кгм, ловко ответил большевик... За это я вас и... уважаю.

— На твое уваженье-то хлеба не купишь.

— Верно. Опять, черт возьми, верно сказал!.. Хм, интересно...

— Ну! — Усольцев раздраженно повернулся к Звереву.

— Я сам уйду, — обиженно сказал Илья, дергая монгольский ус, боком обходя Усольцева и Зверева. — От греха. Только занапрасно. Из-за капрызу...

Его ухватил за плечо Зверев; останавливая, сильно тряхнул.

— Сто-ой, га-ад! — сквозь зубы зашипел он. — А ты, парторг, — он ожег Усольцева взглядом злых в желтых белках глаз, — не лезь не в свое дело. Без тебя тут наведу порядок.

— У тебя тут не порядок, а кабак! — крикнул взбешенно Усольцев.