Чтение онлайн

— Я думаю: наоборот. Надо поставить их в положение хозяев. Они не убегут, нет. Мы будем успешно руководить старателями в том случае, если ничего не скроем от них... Наша партия никогда и ничего не скрывала от народа, и в этом ее сила, — добавил он тихо, убежденно.

— Да, вы правы, — сказала Свиридова и почему-то покраснела.

Она смущенно поправила волнистые густые волосы, смахнула соринку с жакета и, почувствовав пристальный взгляд Усольцева, смутилась еще больше. Она была очень хороша сейчас. Усольцев смотрел на нее не мигая. Потом спохватился, тоже почему-то сконфузился, поспешно поднялся и, глядя мимо Свиридовой, сказал:

— Завтра партсобрание. Вы подготовьтесь, как мы условились.

— Хорошо, — сказала Свиридова, уже смеющимися глазами провожая его. — Только проститься бы надо.

— Да, верно, — он остановился, неловко усмехаясь. — До свидания, товарищ директор.

— До свидания, товарищ парторг.

Торопясь уйти, он ударился плечом о косяк и с излишней осторожностью прикрыл за собой дверь.

«Поговорил!» — с досадой подумал Усольцев, поеживаясь от вечерней горной прохлады. Студеная сырость быстро проникла под френч и зябко охватила его. Ноги тоже стали зябнуть, словно он стоял на льду. «Вечная мерзлота», — вспомнил Усольцев. Он представил себе, что под ним мертвая земля, и вздрогнул.

День окончился. Но идти домой Усольцеву не хотелось. Прислушиваясь к ночным звукам в поселке, он вдруг с удивлением почувствовал, что твердая уверенность в себе, с которой начал он день, сменилась неясным беспокойством. Он почувствовал, что началось это не сейчас, что тревога нарастала постепенно и незаметно, начиная с какого-то ускользнувшего мгновения, и стал напряженно искать эту первоначальную причину тревоги, зная наверное, что, пока не найдет, не сможет ни о чем ином думать. И он начал быстро перебирать в памяти все впечатления и события последнего времени:

«Воронка? Чи-Фу? Свиридова? Несуразное бегство от нее? Это, конечно, досадно. Но нет, все это — не то. Но что же? Что же? — твердил Усольцев, с мучительным напряжением стараясь понять, откуда пришло это нарастающее беспокойство. — Надо не думать об этом, тогда скорее вспомнится... Мунга... «Надо брать золото с «Сухой»... «Сундук с золотом»... Жмаев! — внезапно вспыхнуло в памяти Усольцева. — «Плохо, паря... Придется укочевать отсюда...» Да, да, это, это! С какой безнадежностью сказал Жмаев эти слова! Вот, вот: «Укочевать». Потом: «Золота нет», «Отощали». Потом: «Хлеба и денег у нас нет». Это не жалоба. Это потеря перспективы, самое... неприятное».

И вот, как это всегда бывало с Усольцевым, едва он вспомнил о причине смутно точившего его беспокойства, оно сразу же исчезло, и Усольцев уже деловито стал думать о старателях, о золоте и Мунге. Он еще не знал, что он сделает и как сделает, но уже предчувствовал, что придется сломать немало препятствий.

От конторы он прошелся вниз, не без труда разыскал в группе избушек дом Данилы Жмаева и, отбиваясь ногою от наседавшей на него бурятской собаки, вошел в кухню.

Данила сидел за самоваром. Увидев парторга, он осторожно поставил блюдце с чаем на стол и поднялся с лавки навстречу гостю.

В комнате Данила казался еще крупнее. Был он широкоплеч и немного сутуловат, как и большинство шахтеров. Очень смуглый, черноглазый и в буйной шапке вьющихся волос, он сошел бы за цыгана, если бы не русский, короткий и мягко очерченный нос да круглые, румяные, с ямочками, щеки и массивный подбородок. Когда Данила улыбался, казалось — у него светились и улыбались одновременно и глаза, и зубы, и ямочки на щеках, и разлетистые брови.

Усольцева пригласили к столу. Данила, даже сидящий, все еще был высок и, очевидно, стеснялся этой своей массивности. Он смущенно застегнул воротник синей косоворотки.

— Как же она узнала-то про нас? — спросил он, приноравливаясь ухватиться за крохотную дужку чайной чашки. Но дужка эта была не по его руке; тогда он, украдкой взглянув на Усольцева, захватил чашку, как наперсток, большим и указательным пальцами и облегченно заулыбался.

— Кто узнала? — переспросил Усольцев, не показывая, что он видел неловкую возню с чашкой.

— Москва-то?

— Ну... как же: она получает, от нас золото, шлет нам деньги, товары, оборудование — как же ей нас не знать?

— Верно, — согласился Данила, с удовольствием, заметив, что Усольцев сказал про Мунгу «нам».

— Ты пей веселее, — угощал он Усольцева, легонько придвигая к нему чайник и кувшин с молоком и тем показывая, чтобы он уже сам распоряжался этими хрупкими и неудобными предметами.

— Пью, — сказал Усольцев, расстегивая тугой воротник френча. — Хозяйка-то у тебя где?

— Настя-то? А вот она, — Данила засмеялся, показывая за плечи Усольцева. — Она у меня незаметная.

Усольцев увидел стоявшую в стороне молодую женщину. Настенька Жмаева — маленькая, шустрая и веселая, с такими же сочными румяными щеками, как и у Данилы, — подала Усольцеву руку и бойко взглянула на него, смешливо морща беленький, очень подвижный носик.

— Петьку, наверно, хочет показать, — сказал Данила, подмигивая Усольцеву. — Ишь, юлит.

— Спит он, — краснея и счастливо улыбаясь, сказала Настенька. — Ну, пойдемте уж... Только тихонько, — позвала она мужчин, будто уступая очень настойчивым просьбам.

Данила, показывая на занавешенную дверь в горницу и так же счастливо улыбаясь, сказал:

— Сын...

Настенька была уже там. Она поставила лампу на стол, осторожно раздвинула на зыбке занавески и посторонилась, показывая спящего мальчика.

Данила неловко и грузно топтался около зыбки.

«Гигант какой! — подумал Усольцев, восхищенно разглядывая широкую спину Данилы. — Нет, этот повезет. Повезет... Этот повезет!..»

И Усольцев почувствовал, как тает, уходит куда-то тревога за прииск и старателей. Весело шел он домой после разговора со Жмаевым. Он чувствовал, как через Данилу какими-то невидимыми нитями он уже связался и породнился со всеми людьми прииска и оттого ощущал в себе веселую силу.