Чтение онлайн

— Обухов! Чалку седлай!..

— Ночь ведь, обождали бы до утра, — сказала Свиридова.

— Когда увезли арестованных? — спросил Усольцев, о чем-то напряженно думая.

— Часов в семь.

— Не догнать, — пробормотал Усольцев, застегивая куртку.

— Вы все-таки остерегайтесь, Василий Алексеевич, — с тревогой сказала Свиридова. — Еще отвечать за вас придется, — напряженно улыбнулась она.

— Да, разве поэтому только придется поберечь себя. — Он засмеялся и, крепко сжав ее руку, вдруг порывисто поцеловал ее горячую ладонь.

Усольцев ехал крупной рысью.

Чалка бежал быстро, весело пошевеливая ушами и пофыркивая.

Тайга расступалась перед ними и тотчас же смыкалась вновь сплошной темною стеною. Через каждый час Усольцев спешивался и минут пять шел впереди. Чалка мордой подталкивал его в спину.

Перед рассветом Усольцев был уже под Капуньским хребтом. На подъеме Чалка поднял голову, навострил уши, чуя близко лошадь. Кто-то осторожно спускался, звонко звякала ослабшая подковка.

Усольцев свернул в сторону и остановился в тени березы, подобрав поводья, чтобы Чалка не заржал.

На освещенной звездами дороге показался всадник с винтовкой наизготовке. Он остановился напротив Усольцева и то приподнимался, то припадал к шее коня, всматриваясь в дорогу и прислушиваясь.

— Кто-й-то! — заорал он, услышав шорох переступившего Чалки. — Не шевелись! Вижу! Стрелять буду! Выходи на дорогу!

— Не ори, Макушев, — сказал Усольцев, — выезжая. — Где арестованные? Бежали? Арестованные-то, спрашиваю, бежали?

— Три года теперича... О-ох! — Макушев упал на шею коня, заплакал, вцепившись руками в гриву.

— Давно?!

— С час тому, — вытираясь, сказал Макушев. — Сидоров-то в передке сидел, правил, а я сзади с винтовкой... Спускаться с хребта стали, телега-то под откос и опрокинулась. Пока я вылезал...

— Ясно. Они только и дожидались. Все бежали? И Ли-Фу?

— Руку Ли-Фу вывихнул. Я его под охрану возчикам сдал.

Они поехали вместе. За хребтом, окруженный возчиками, лежал связанный Ли-Фу.

Днем его сдали в милицию. Начальник ее Конюхов, грузный, бритоголовый, выслушав рассказ о побеге арестованного, к крайнему удивлению Усольцева, начал зевать и спокойно сказал:

— Ничего. Далеко не уйдет.

Усольцев прожил в районе, вместо предполагавшихся одних суток, четыре дня. Он не давал покоя секретарю райкома, председателям сельсоветов и до пота бился за каждую подводу. Он загнал Чалку и верхового коня предрика, делая по пятьдесят-семьдесят километров в день.

На Сретенскую базу вышло более ста телег.

В Мунгу Усольцев вернулся вечером, пыльный, заросший густой щетиной и уставший до ломоты в суставах.

С завалинки холостяцкого его дома поднялся навстречу Залетин.

— Доброго здоровья, Василий Алексеевич, — обрадованно сказал он, подавая крепкую, как из железа скованную руку. — Мы уж тут струхнули было.

— Что такое?

— Сбежали с «Сухой»-то. Все хлюсты тягу дали. Пошли искать фартовое золото. Афанас да Матвей остались из старых-то. Мы уж перетрусили. Крепить ведь надо, а то перекорежит всю к черту...

— Ну? — нетерпеливо спросил Усольцев.

— Данила как узнал, что мы одни остались, скинул с себя халат больничный — и на «Сухую»! Настенька в слезы, сиделки за ним. И Костя вышел.

— Так, молодец Данила! — растроганно сказал Усольцев. — Спасибо, друг... Иди, иди. Я сейчас усну, как мертвый.

— Ни за что не уйду! Охраняю... — решительно сказал Залетин. — Да ты что: не знаешь разве про Ли Чан-чу? — спросил он, глядя на сонно улыбающегося Усольцева. — Зарезали ведь его.

Усольцев, тяжко уставившись на Залетина сразу прояснившимися глазами, поднялся.

— Тебе, Василий Алексеевич, тоже надо остерегаться, — косясь на окно, сказал Залетин. — Сам знаешь: мы тут, в Забайкалье, на боевой пост советской властью поставлены, как часовые возле порохового склада.

После смерти Ли Чан-чу старый, костлявый Хо Хан-ды продежурил у больницы два часа, дожидался, когда увидит Чи-Фу, и попросил его прийти к китайцам в самое людное общежитие.

Чи-Фу пришел тотчас же. Он обошел всех китайцев и, застенчиво улыбаясь, поздоровался со всеми за руку.

Чи-Фу знал, что они хотят говорить с ним о Ли Чан-чу. Печальный, сел он на нарах, склонился к коленям в ожидании, когда заговорят первыми старшие.

Черный, как головешка, бутовщик «Сухой» Чан Чен-дун достал из сундука горсть земляных орехов, долго хранившихся завязанными в платочке, подал их Чи-Фу.

Хо Хан-ды принес слипшийся от крови платок, черемуховую трубочку, знакомую всем китайцам, и, кряхтя, положил на колени Чи-Фу.

Чи-Фу узнал неизменную трубочку Ли Чан-чу, взял дрогнувшей рукою вымоченный в крови платок и заплакал, вздрагивая острыми лопатками.

Старатели придвинулись к нему. Они хотели утешить его, но не умели — им самим было тоже горько.

Так они молча просидели несколько минут.

— Чи-Фу, — сказал старый Хо Хан-ды, — скажи нам, зачем ты коммунист?

По истощенному лицу Чи-Фу прошли тени мучительного напряжения. Он обернулся к Хо Хан-ды и внимательно посмотрел на него.

— Зачем коммунист? — переспросил он и вдруг вскочил с нар и, прижимая к груди трубку и окровавленный платок и глядя на Хо Хан-ды, громко закричал по-русски: — А зачем наша люди — бедный рабочи человек?.. Зачем?.. Зачем богатый люди карапчи?.. Зачем убивали Ли Чан-чу?.. Зачем?..

Старатели, изумленные неожиданной горячностью всегда застенчивого и скромного Чи-Фу, молчали.