Чтение онлайн

Она взяла его лицо в ладони и, всхлипывая, мешая свои слезы с его слезами, стала целовать его мокрые глаза, высокий лоб, спутанные темные волосы.

— Бедная... Нюси моя.. — помертвелыми губами бормотал Георгий Степанович, чувствуя, что он не выдержит и все расскажет этой наивно-восторженной женщине.

Свиридова после ухода с «Сухой» старшинки Зверева прогнала десятника и возложила руководство шахтой на Данилу Жмаева.

Богатырское здоровье Данилы и заботы Настеньки помогли ему быстро справиться с недомоганиями, ломотами и прострелами, нажитыми в засыпанной шахте.

Настенька не расставалась с ним. Она приходила с Петькой на шахту и сидела у раскомандировки, довольная даже мимолетными встречами.

Она прибрала и украсила раскомандировочную, носила газеты, следила за сушкой и починкой одежды забойщиков.

В ее маленьких, но проворных руках все спорилось.

Она сварила ядреный квас и выдавала шахтерам по две бутылки в смену. По ее требованию Данила поставил около парового котла баню с душем, сделал ящики для платья. Старатели теперь уходили домой чистыми и сухими.

«Сухая» преображалась. К лавам Данила нарезал запасные выходы, вся шахта перешла на гидравлическую отбойку, в коридорах проложили рельсы и стали катать пески в вагонетках.

Наверху, в стороне от старой бутары, устанавливался хитроумный вертящийся барабан для промывки песков. По замыслу Мудроя пески из подъемной бадьи будут подаваться в барабан водою по сложным механизированным колодам. Отмытая галька и эфиля из барабана будут отгружаться в отвалы тоже водою.

Мудрой водил директора и парторга по своей стройке. Усольцев и Свиридова жадно вникали во все подробности. Они всё осматривали, всё ощупывали. Интересная машина захватила их, как любознательных детей, и это ужасно льстило автору. Мудрой суетился, всюду лез сам, дрожал от нетерпения и в увлечении, не замечая, прихвастывал, с мельчайшими подробностями объясняя назначение и работу своего действительно замечательного произведения.

Обозы товаров подходили в Мунгу день и ночь.

Пришли подводы, выделенные артелями старателей; пришел обоз «Золототранса»; подходили с товарами райсоюзовские машины; шли нагруженные Мухориным обозы.

Навстречу обозам с щаплыгинского разреза выбегала Анютка Мартынова — бойкая, отчаянная старательница, внучка Ивана Иннокентьевича. Задорно прищелкивая языком жевательную серу, она лезла на возы, щупала кули, нюхала бочонки солонины, рыбы и масла, читала надписи на ящиках с макаронами, консервами, чаем, обувью, мануфактурой, сгущенным молоком, папиросами и вином и летела обратно докладывать старателям.

В магазинах, кроме яричного печеного хлеба, появились белые румяные булки.

Поступление в кассу вольноприносительского золота увеличилось сразу раз в десять.

Китайцы выкапывали спрятанные в сопках дымчатые аптекарские толстого стекла бутылочки, на глаз отсыпали из них в бумажки щепотки золотого песку и сдавали на крупчатку и соду для пампушек, на рис, солонину и сушеную капусту для поз и на черных, высохших, обезглавленных трепангов.

Приходили и приезжали бог весть откуда старые таежные золотничники-искатели. Отвернувшись у кассы в угол, они доставали из кисетов золото вместе с махорочной пылью и сдавали не «сколь потянет», а сколько хочет старатель.

— Десять граммов прими-ка, паря.

— Тут у тебя от силы восемь. Махорки половина.

— Ну, досыплю, — И старатель лез опять в свой кисет.

Приносили золото и шахтеры и старатели с разрезов. Они отвинчивали пробки с алюминиевых баночек из-под оружейного масла и высыпали в тарелку все содержимое их.

— К зиме завалялось. Да уж, видно, отвалялось.

В Багульне старатели заставили десятника ехать с собою сдавать золото среди недели. Черных сдал золото, вручил старшинке боны и хотел уже уехать, чтобы не попасть на глаза директору, но наткнулся на Свиридову.

— Сколько сдал?

— Полтора без двадцати граммов.

— К выходному еще килограмм привезешь.

Черных молчал, поджав губы. Бывало, за всю неделю кило триста сдавал, а теперь она за три дня хочет килограмм.

— Что молчишь? Выпивать привел их, товарищ командир?

У Черных дрогнули ресницы. Он и сам втайне боялся, как бы старатели не выпили.

— Собери их, и сегодня же в Багульню. Вот записка — десять пар сапог и десять пар ботинок. Проследи лично, чтобы попали ударникам.

— Н-ну, будто маленький! — повеселел Черных. — Вот только насчет килограмма ты загнула. Много вроде.

— Нет, не много. Пятнадцать человек с шахты к тебе пришли? Лошади вернулись? Женщины на работе? Ты что, думал, я считать разучилась? Учти еще: товары пришли, и до слякоти остаются считанные дни...

Промывка перебуторенных в речке отвалов началась одновременно во всем русле. Работали, не просыхая от едкого пота, застуживали в речке до ломоты ноги, хрипели от простуды, но работ не бросали, зная, что предосенние дожди заилят речку и все труды пойдут прахом.

У дедушки Ивана Мартынова отнялась спина. Его водили под руки, но и он неизменно был на работе: выбрасывал из колоды обмытые камни, командовал перестановкой хвоста баксы и постоянно ссорился с цыганом, перешедшим к нему из артели Егорши Бекешкина.

В обеденные перерывы старики отдыхали тут же, на «политическом» отвале. Молча хлебали артельную пшенную кашу с постным маслом и выпивали кружек по восемь карымского чаю, мастерски приготовленного самим дедушкой.

Дедушкин чай — «жеребчик» — славился на всю Мунгу.

Как только, бывало, вода в казане закипит, дедушка ломает в нее кирпич зеленого, прессованного крупноветочного, как торф, чаю, сыплет кружку поджаренной муки, выливает плошку сметаны, подсаливает по вкусу, бросает полфунта сливочного масла и приказывает отставить казан от огня — преть.

Сколько времени должен преть чай, знает один Иван Иннокентьевич.

Пока чай преет, на костре добела накаливается хороший — с кулак — камень-голышок. В это же время собирают на стол — расстилают полога, режут хлеб, колют сахар. Когда все бывало готово, дедушка выливал в чай кринку или две молока, и тут-то наступал самый главный момент: Иван Иннокентьевич брал на лопату раскаленный камень, сдувал с него золу и бросал голышок в чай. Чай бурлил ключом, клокотал, подпрыгивал и фыркал, как молодой жеребчик, и старатели бросались к казану, подставляя под поварешку литровые эмалированные кружки.