Чтение онлайн

— У меня двух внуков тоже расстреляли. Асламов какой-то. Только это было в девятнадцатом, никак, году.

— Знал я их... Курить-то есть тут у кого, дедушка? Табак, табак, говорю, есть?

— Есть у меня. Только он у цыганенка. Ты крикни его, он на отвале клад роет.

Цыган прибежал к баксам взъерошенный, потный и грязный, но веселый.

— Продай жеребца, — пристал он к Щаплыгину.

— Нельзя, это беглый. Вчера поймал. Он к нашим гуртовщикам у самой границы пристал. Сказывают — будто из Маньчжурии прибежал. Еду регистрировать. Да вот что-то невеселый он сегодня.

Цыган все осматривал жеребца, заглядывал ему в рот, давил глаза, дул в ноздри, ощупывал ноги.

— Шатун у него — сонная болезнь. Шатун-травой объелся. Его надо пускать на сопку, давать отруби в болтушке и через неделю — готов.

— Сдохнет? — засмеялся Щаплыгин. — Ну и шут с ним. Приблудный он.

— Дай вылечу! Не дашь?!. Так чтоб ему шагу не шагнуть, одру твоему! Чтоб он карачун нашел на дороге, леший его возьми!..

Щаплыгин поставил ногу в стремя и легко, пружинисто поднялся. Не сгибая правой ноги, он перенес ее через крестцы жеребца и хотел уже сесть в седло, но жеребец уронил голову и сразу, со всех четырех ног, гулко рухнулся на землю.

Щаплыгин вскочил, дернул за поводья, пнул в бок, но жеребец уже околевал. Страшные судороги то сводили, то распрямляли его ноги. Вся тяжелая туша его вздрагивала, сотрясая Щаплыгина, снимавшего седло.

Цыган, обомлев, не сводил с жеребца глаз.

— Что ж это такое? — растерянно оглядывая старателей, пробормотал Щаплыгин; увидев цыгана, он стиснул кулаки, и в отчаянных глазах его мелькнул недобрый огонек.

Цыган метнулся от речки, прыгнул в кусты и кинулся вниз, к баксе Егорши Бекешкина.

Иван Мартынов, ползая по земле, со всех сторон осмотрел труп жеребца, ощупал его и, заметив, опухоль в заднем правом паху, долго обминал ее, встревоженно бормоча и хмыкая.

— Давай-ка, ребята, кто помоложе, сволочем его туда, в чащу... Да курево надо развести. А ты, Щаплыгин, фершала сюда давай... Тебя самого-то пауты не кусали при жеребце-то?

— Что-то ты, дедушка, пугаешь?

— Ничо не пугаю. Дело тут не шутейское... Язва. Сибирка. Дело это видимое...

Вокруг трупа быстро раскурили костры и поставили охрану.

Старатели в этот день привезли травы, привязали лошадей к таратайкам и всю ночь жгли вокруг них куренья, отгоняя комаров и мошку.

В канун выходного работали без перерыва до трех часов.

В три пошабашили совсем.

В остаток дня ходили в бани, чинили одежду и обувь, получали пайки, давно не виданное на прииске мясо, делали покупки обновок и продуктов, заготовляли топливо.

Часов в шесть закончилась приемка золота, а через час Бондаренко со сводкой в руках влетел к Свиридовой. Он закрыл за собою на защелку дверь, побежал и захлопнул оконную форточку и трагическим голосом, сбивающимся на шепот, сказал:

— Готов!..

— Что готов? — отрываясь от бумаг, спросила Свиридова.

— Весь квартал выполнили! — широко раскрывая глаза, кричал Бондаренко; он воровски оглянулся на дверь и, склонившись к директору, дрожа от нетерпения, выпалил: — Триста восемнадцать килограммчиков!..

Бондаренко, выпрямившись и отступив на шаг, посмотрел на обрадованно вспыхнувшую Свиридову, подмигнул ей и вдруг торжествующе захохотал тоненьким, хихикающим смехом, сморщившись и приседая.

Усольцев, Мудрой и Данила пришли на «Сухую» проверить механизм мойки, только что изготовленной по проекту Мудроя.

Еще вчера мойка должна была быть пущенной, но почему-то механизм действовал плохо.

Усольцев увидел у реки Иннокентия Зверева. Уйдя с «Сухой», все это время он где-то пропадал.

Зверев сидел на полене у мойки и курил. Небритый, оборванный, угрюмый, он смущенно поздоровался с Усольцевым. Парторг понял: родная шахта крепко привязала к себе этого сильного, но мятущегося и одинокого человека. Никуда Зверев теперь больше не уйдет с Мунги.

Молча выслушал он Усольцева о мунгинских новостях. Он ничего не спрашивал, но все лицо его, глаза выражали живейший интерес. Когда Усольцев рассказывал о трудностях и неполадках, которые перенесли, Зверев мрачно отвел глаза в сторону. Но когда он услышал о самоотверженности стариков и женщин, полтора месяца без отдыха проработавших на перебуторке отвалов, глаза Зверева мягко затеплились и сухое, обветренное лицо осветилось улыбкой.

Мудрой полез в барабан. Он обмерил рулеткой цилиндрические грохота и решета, пересчитал зубья шестеренок, сверил цифры с записями, бормотал, вслух проверяя расчеты.

Мудрой мучительно искал что-то, что сорвало работу механической мойки. Он провозился с нею вчера до конца работы шахты, но пустить не мог. Вечером он ушел домой, закрылся и до конца ночи просидел над проектами, и тоже ничего не нашел — все расчеты казались верными. Ночью Данила застал Мудроя в том же костюме, в котором он был днем на работе. Инженер сидел у стола, крепко вцепившись руками в густые волосы.

Мудрой вылез из барабана и, пачкаясь в грязи, пополз по полотну транспортной колоды вверх. Он еще раз обмерил колоду, угол падения ее, улавливатели, начал пересчитывать зубья камневыбрасывателя.

— А я думаю: все дело в воде. Пустили струйку, как на американку, — черта ли она проработает? — сказал Данила.

— Хорошо, — согласился Мудрой и приказал подать песок.

Он включил гулко загрохотавшую мойку и пустил воду.

Но пески снова доползли только до грохота с камневыбрасывателем и сгрудились там. Вода пошла через борты колоды.

Инженер бросился к вентилю закрыть воду, но Данила, опередив его, решительно начал вывертывать вентиль, прибавляя воду. Вода ринулась, прорвала скопление песков и с шумом поволокла их в барабаны. Мудрой что-то кричал, топал ногами, но Данила упрямо держался за вентиль, то прибавляя воды, то убавляя, приноравливаясь к подаваемым из бункера пескам. Мойка работала отлично.

Мудрой ходил по мосткам, щупал ползшую по транспортеру породу, заглядывал в карманы, в грохочущий барабан, в хвостовые рукава, в люки.