Суер
Шрифт:
Сидим эдак, вдруг слышим, Кацман кричит:
– Почки! Лоцман кричит:
– Почки!
И пузырьки какие-то лопаются!
Батюшки-барашки! На ветвях-то сухого дерева появились настоящие растительные почки! И лопаются, а из них листочки выскакивают. Растительные!
– Боцман!
– Суер кричит.
– Откуда почки?
– Не знаю, - мычит боцман, мы-то ему в рот кляп засунули, чтоб не плевался.
– Не знаю, - мычит.
Вынули мы кляп, а боцман все равно ничего не знает. Засунули обратно, и капитан спрашивает:
– Живете на острове, а про почки не знаете. Как же так?
– Они раньше не лопались, - через кляп мычит.
– Развиваются!
– закричал Кацман, и мы увидели, что листочки позеленели, а из-под них цветы расцвели.
Бросили мы боцмана, кинулись цветы нюхать. Только нанюхались - цветы все опали.
– Что же теперь делать?
– спрашиваем капитана.
– Опали наши цветочки!
– Ждать появления плодов, - размыслил Суер.
И плоды не заставили себя ждать. Вначале-то появились такие маленькие, зелененькие, похожие на собачью мордочку, а потом стали наливаться, наливаться. Лоцман цоп с ветки пло-дочек - и жрет!
Капитан хлопнул его по рукам:
– Незрелое!
– Я люблю незрелое! Люблю!
– плакал лоцман и жадно, как лягушонок, хватал плодочки.
Связали мы лоцмана и стали ждать, когда плоды созреют. И вот они созрели прямо на глазах.
– Неужели груши?
– восхищался Пахомыч.
– Ранет бергамотный?!
– мычал через кляп боцман. Накидали мы целую шлюпку груш, развязали боцмана с лоцманом и отбыли на "Лавра".
Потом-то, уже на борту, мы долго размышляли, с чего это сухая груша столько вдруг всего наплодоносила.
– Она расцвела от наших благородных поступков, - сказал Кацман.
– Каких же это таких?
– Ну вот, мы бросили боцмана на острове. Какой это был поступок: благородный или не благородный?
– Благородный, - сказал Пахомыч.
– Он нам всего "Лавра Георгиевича" заплевал.
Сэр Суер-Выер засмеялся и выдал старпому особо спелую и гордую грушу.
– Ну нет, - сказал он, - благородный поступок был, когда мы за ним приехали. И груше это явно понравилось.
– Ерунда, кэп, - сказал боцман, вынимая изо рта очередной кляп свой. Пока я бегал по острову, я ей все корни обтоптал.
Разгоряченный грушами лоцман запел и заплясал, и боцман, раскидывая кляпы, затопал каблуком. Мы обнялись и долго танцевали у двери мадам Френкель:
Мадам! Спасите наши души! От поедания плодов! А то мы будем кушать груши До наступленья холодов!
Эх, и хороший же тогда у нас получился праздник! Ну, прямо Самсон-Сеногной!
Глава XIII Славная кончина
Я совсем забыл сказать, что с нами тогда на борту был адмиралиссимус. Звали его Онисим.
И многим не нравилось поведение адмиралиссимуса. Герой Босфора, мученик Дарданелл, он совсем уже выжил из ума, бесконечно онанировал и выкрикивал порой бессвязные команды, вроде:
– Тришка! Подай сюда графин какао, сукин кот!
В другой раз он беспокойно хлопал себя по лысинке, спрашивая:
– Где мой какаду? Где мой какаду?
Чаще же всего он сидел на полубаке и шептал в пространство:
– Как дам по уху - тогда узнаешь!
Матросы не обижали старика, а Суер по-отечески его жалел.
Один раз Суер велел боцману переодеться Тришкой и подать Онисиму графин какао. Какао, как и Тришка, было поддельным - желуди да жженый овес, кокосовый жмых, дуст, немного мышьяка - но адмирал выпил весь графин.
– Где мое какаду?
– распаренно расспрашивал он. Суер-Выер велел нам тогда поймать на каком-нибудь острове какаду. Ну, мы поймали, понесли мученику и герою.
– Вот ваше какаду, экселенс!
– орали мы, подсовывая попугая старому морепроходцу.
Адмиралиссимус восхитился, хлопал какаду по плечам и кричал:
– Как дам по уху - тогда узнаешь!
Стали мы подкладыватъ лоцмана Кацмана, чтоб адмиралиссимус ему по уху дал. Но лоцман отнекивался, некогда ему, он фарватер смотрит. А какой там был фарватер - смех один: буи да створы.
Навалились мы на лоцмана, повели до адмиралиссимуса.
Старик Онисим размахнулся да так маханул, что сам за борт и вылетел.
– Вот кончина, достойная адмиралиссимуса, - сказал наш капитан Суер-Выер. Потом уже на специально открытом острове мы поставили памятный камень с подобающей к случаю эпитафией:
Адмиралиссимус Онисим
Был справедлив, но - онанисим.
Глава XIV Хренов и Семенов
Издали мы заметили клубы и клоки великого дыма, которые подымались над океаном.
– Это горит танкер "Кентукки", сэр, - докладывал капитану механик Семенов.
– Надо держаться в стороне.
Но никакого танкера, к сожалению, не горело. Дым валил с острова, застроенного бревенчатыми избушками, крытыми рубероидом. Из дверей избушек и валил дым.
– Что за неведомые сооружения?
– раздумывал Суер, оглядывая остров в грубый лакированный монокуляр.
– Думается, рыбьи коптильни, сэр, - предположил мичман Хренов.
– Дунем в грот, - сказал капитан.
– Приблизимся на расстояние пушечного выстрела.
Пока мы дули, дым почему-то иссяк. Что-то, очевидно, догорело.
– Высаживаться на остров будем небольшими группами, - решил капитан. Запустим для начала мичмана и механика. Хренов! Семенов! В ялик!
Пока Хренов и Семенов искали резиновые сапоги, из неведомых сооружений выскочило два десятка голых мужчин. Они кинулись в океан с криком:
– Легчает! Легчает!
Наши Семенов с Хреновым отчего-то перепугались, стали отнекиваться от сходу на берег и все время искали сапоги. Кое-как, прямо в носках, мы бросили их в ялик, и течение подтащило суденышко к голозадым туземцам. Те, на ялик внимания не обращая, снова вбежали вовнутрь неведомых сооружений.