Суер
Шрифт:
Весь день мы парились и мылись, скакали за пиво и прятали его под лопушки, и доставали, доставали, поверьте, из лопушков, и обгладывали воблью головку, и прыгали в океан. Пахомыч до того напарился, что смыл почти все свои татуировки, кроме, конечно, надписи: "Помни заветы матери". А надпись: "Нет в жизни счастья" он смыл бесповоротно. Счастье было! Вот оно было! Прямо перед нами!
В тот день мы побывали в Тетеринских, Можайских, Богородских, Донских, Дангауэровских, Хлебниковских, Оружейных, Кадашевских банях и, конечно, в Сандунах. Оказалось, что на острове имеются все московские бани *.
– Откуда такое богатство?
– удивлялся Суер.
– Эмигранты повывезли, - ответствовали островитяне. К вечеру на берегу запылали костры и, раскачиваясь в лад, островитяне запели песню, необходимую для их организма:
В нашей жизни и темной и странной
Все ж имеется светлая грань.
Это с веником в день постоянный
Посещенье общественных бань.
Что вода для простою народа?
Это просто простая вода.
Братства банного дух и свобода
Нас всегда привлекали сюда.
В Тетеринские,
Воронцовские,
Донские,
Ямские,
Машковские,
Измайловские,
Селезневские,
Центральные
И Сандуны.
А Семеновские ликвидировали,
А Мироновские модернизировали,
Краснопресненские передислоцировали.
Доброслободские закрыли на ремонт.
Было много тяжелого, было,
Но и было всегда у меня:
Дуб, береза, мочало и мыло.
Пиво, вобла, массаж, простыня.
Тело - голое! Сердце - открытое!
Грудь - горячая! Хочется жить!
В наших банях Россия немытая
Омовенье спешит совершить!
Они пели и плакали, вспоминая далекую Россию.
– Мы-то отмылись, - всхлипывали некоторые, - а Россия...
Я и сам напелся и наплакался и задремал на плече капитана. Задремывая, я думал, что на этом острове можно бы остаться на всю жизнь.
– Бежим!
– шепнул мне вдруг капитан.
– Бежим, иначе нам не открыть больше ни одного острова. Мы здесь погибнем. Лучше ходить немытым, чем прокиснуть в глубоком наслажденьи.
И мы растолкали наших спящих сопарильщиков, кое-как приодели их, затолкали в шлюпку и покинули остров неподдельного счастья, о чем впоследствии множество раз сожалели.
Глава XVII Мудрость капитана
Только уже ночью, подплывая к "Лавру", мы обнаружили, что, кроме мичмана, прихватили с собой случайно еще одного Хренова. Ложного.
Это Пахомыч расстарался в темноте.
– Не понимаю, старпом, - досадовал Суер, - на кой хрен нам на "Лавре" два Хренова? Я и одним сыт по горло.
– Не знаю, кэп, - оправдывался Пахомыч.
– Орут все: "Хренов, Хренов" ну я и перепутал, прихватил лишнего.
– А лишнего Семенова вы не прихватили?
– Надо пересчитаться, - растерянно отвечал старпом. Стали считать Семеновых, которых, слава Богу, оказалось один.
– А вдруг это не наш Семенов?
– тревожился капитан.
– Потрясите его.
Мы потрясли подозреваемого. Он мычал и хватался за какие-то пассатижи.
– Наш, - успокоился капитан.
– Что же делать с лишним Хреновым, сэр?
– спрашивал старпом. Прикажете выбросить?
– Очень уж негуманно, - морщился Суер, - здесь полно акул. К тому же неизвестно, какой Хренов лучше: наш или ложный?
Оба Хренова сидели на банке, тесно прижавшись друг к другу.
Они посинели и дрожали, а наш посинел особенно. Мне стало жалко Хреновых, и я сказал: - Оставим обоих, кэп. Вон они какие синенькие.
– Ну нет, - ответил Суер, - "Лавр Георгиевич" этого не потерпит.
– Тогда возьмем того, что посинел сильнее.
Наш Хренов приободрился, а ложный напрягся и вдруг посинел сильнее нашего. Тут и наш Хренов стал синеть изо всех сил, но ложного не пересинил.
Это неожиданно понравилось капитану.
– Зачем нам такой синий Хренов?
– рассуждал он.
– Нам хватит и нашего, слабосинего.
– Капитан!
– взмолился ложный Хренов.
– Пожалейте меня! Возьмите на борт. Хотите, я покраснею?
– А позеленеть можете?
– Могу что угодно: краснеть, синеть, зеленеть, желтеть, белеть, сереть и чернеть.
– Ну тогда ты, парень, не пропадешь, - сказал капитан и одним махом выкинул за борт неправильного Хренова.
И ложный Хренов действительно не пропал. Как только к нему приближались акулы, он то синел морскою волной, то зеленел, будто островок водорослей, то краснел, как тряпочка, выброшенная за борт.
Глава XVIII Старые матросы
В эту ночь мы не ложились в дрейф. Хотели было лечь, но Суер не велел.
– Нечего вам, - говорил он, - попусту в дрейф ложиться. А то привыкли: как ночь, так в дрейф, как ночь, так в дрейф.
Ну, мы и не легли. Раздули паруса и пошли к ближайшему острову.
Старые матросы болтали, что это остров печального пилигрима.
– Никак не пойму, открыт этот остров или еще не открыт, - досадовал Суер.
– На карте его нет, а старые матросы знают. Но отчего этот пилигрим печалится?
– Вот это, сэр, совсем неудобно, - стеснялся Пахо-мыч.
– Старые матросы болтают, будто бабу ждет, подругу судьбы.
Старые матросы топтались на юте, били друг друга в
грудь:
– Бабу бы...
– Вообще-то у нас есть мадам Френкель, - сказал Суер-Выер.
– Чем не баба? Но она - непредсказуема.
В этот момент мадам снова закуталась в свое одеяло, да так порывисто, что у "Лавра Георгиевича" стеньги задрожали.
– Грогу бы...
– забубнили старые матросы.