Чтение онлайн

Онемевший Сидоров стоял на площадке до тех пор, пока главбуховская дочь не поволокла его обратно к столу. В комнате Калистрати требовал, чтобы опоздавший Вольтерянц выпил штрафную. Жорка вежливо отказывался.

— Не понимаешь ты меня, ох, не понимаешь. Все наши беды от непонимания, — канючил Геша, держа за хрустальные ушки цветочную вазу, наполненную подозрительной смесью. — Никто меня не понимает, и я никого не понимаю. Я сам себя не понимаю, как скотина какая-нибудь. А почему?! Не стало в жизни гармонии — вот почему! А в смерти и подавно не стало... Но вам... Признайтесь, вам начихать на гармонию? По глазам вижу — начихать! Вы не романтик! А, Дмитрий Ефимович?!.

Главбух выронил поросячью лопатку.

— Что?! Я — ничего... Вы директор, и как прикажете...

— О! — ткнул в него пальцем Геша. — Поэт бухгалтерского учета. Леонардо в своем деле. Бенвенуто Челлини! Паоло Трубецкой! Но на гармонию ему... А-а... да что говорить! Выпьем за гармонию!

И вывернул вазу на светлый главбуховский пиджак. Маменька будто ждала этого: пятно еще не растеклось, а она уже густо посыпала его солью. Дочь главбуха не шевельнулась: боялась, должно быть, что удерет Сидоров.

— Нехорошо как-то получилось. Я выпить это хотел, — объяснил Геша.

— Чего уж хорошего, — согласился Дмитрий Ефимович. — Мы, пожалуй, пойдем.

— Папа, я новый год хочу, — взмолилась дочь, придерживая Сидорова двумя пальчиками за рукав.

— Пусть молодые гуляют, праздник как-никак, — поддержала ее маменька Сидорова. — Сашенька мой — джентльмен, каких мало, он дочку вашу проводит. А мне тоже пора. Нам, кажется, по дороге?

— По дороге, — согласился Дмитрий Ефимович и, хотя ему было в противоположную сторону, проводил маменьку до самого ее дома, выслушал, какой Сидоров порядочный и поэтому несчастливый в семейной жизни человек, и про дочку рассказал, которая слишком скромна и все выбирает, выбирает...

— Боюсь, продешевит, — откровенно признался он напоследок.

— Какое чудное у нее имя — Валерия! — сказала маменька.

— Калерия, — поправил главбух. — Что значит горячая.

— Все равно чудное.

— Александр тоже звучит неплохо. Одно слово — защитник.

— Ах, спасибо!

— Вам спасибо!

Дмитрий Ефимович наклонился и, прощаясь, поцеловал маменькину руку. Таких порывов с ним не случалось уже лет тридцать.

Войдя к себе, он закричал с порога жене:

— На мази дело, на мази! Пиджака не жалко!

Провожая маменьку и Дмитрия Ефимовича, Сидоров увидел идущего снизу Купоросова.

Пару недель назад Купоросов по пьянке поскандалил с женой. Потом заперся в ванной и заснул, скрючившись на холодном полу. Ночью у жены случился сердечный приступ. Купоросов не слышал, как стучалась кулачками в дверь ванной дочка, как прибежали на ее крик соседи и как спорили, пытаясь втолкнуть в лифт носилки медсестра и шофер «скорой».

Что бы там ни говорил Купоросов насчет женского пола, но жену он любил. Проспавшись, он побежал в больницу, растрепанный и мятый с похмелья. Пока шел, скользя по гололеду, повторял бессвязно: сердце... какое сердце... чепуха какая-то, быть не может... какое еще такое сердце?..

Он так и сказал вышедшей к нему врачихе:

— Какое сердце? Как сердце?! У нее должно быть здоровое сердце!..

— С таким, как ты, будет здоровое, — изучив Купоросова профессиональным взглядом, сказала врачиха. — В реанимации она.

Домой Купоросов приплелся побитой собакой, не желая ничего, кроме как нырнуть в глубокий омут и не выныривать подольше. Но водка почему-то его не взяла.

С этого дня Купоросов не пил. Может быть, он сам не удержался бы, но помог Михалыч, переселившийся к нему, как заболела жена. Купоросов носил в больницу приготовленные Михалычем супы, гулял с дочкой, а по вечерам смотрел телевизор. Мимо пятачка, где толпились приятели-собутыльники, проходил быстрым шагом, не поднимая глаз.

— Ты вроде, Коля, мужчиной становишься, — подбадривал его Михалыч. — А то прямо дитя какое-то...

Итак, провожая маменьку и Дмитрия Ефимовича, Сидоров увидел поднимающегося по лестнице Купоросова, но не ощутил обычного трепета. Видно, чересчур зауважал себя после кладбищенских успехов. К тому же Купоросов был трезвый — обмякший и тихий.

— Эй, Николаша, праздник у меня, — сказал Сидоров. — Заходи, выпей стопарик!

— Завязал я, — ответил Купоросов и зачастил, оправдываясь, что не может уважить соседа. И про жену, от которой идет, рассказал, и про дочку, и про Михалыча.

— Не хочешь лить — не пей. Так заходи, — продолжал настаивать Сидоров. Тридцать два мне стукнуло, почти как Иисусу Христу. Заходи, иначе обидишь. Посмотришь, как приличные люди живут.

Купоросов поколебался и зашел. Возле накрытого стола сидоровские молодцы под руководством Гешиной экс-чемпионки выделывали замысловатые па.

— Удивительная природная гибкость, — говорила экс-чемпионка. — Будь вы женского пола, одна была бы вам дорога — в художественную гимнастику.

— Как скажешь, так и будет! — поддерживали светскую беседу братья.

Геша, которого никто не слушал, произносил речь о кенотафах — надгробиях над ложными могилами.

— Их воздвигали тогда, когда прах покойного оказывался недоступен для погребения, — вещал Геша голосом лектора, решившего усыпить аудиторию. — Этот обычай связан с убеждением, что души мертвых, не имеющих могил, никогда не найдут покоя. Никто их не приголубит, не приласкает. Так и будут они скитаться в поисках гармонического слияния с захоронениями своих телесных оболочек, но не найдут его. И лишь кенотаф даст им желанное успокоение. Выпьем за гармонию и средства ее достижения!