Чтение онлайн

— Марш в кейс! — приказывал Сидоров, и Ларцовы сигали туда серыми молниями.

Геша обещал помочь им с паспортами, но так и не собрался, а после дня рождения Сидорова ему и вовсе стало не до того. Дорого обошлось Геше гусарство. Как раз в стране грянула очередная кампания борьбы за укрепление дисциплины, и, пока он отбывал пятнадцать суток за устроенный в милиции дебош, в управлении бытового обслуживания созревал приказ о его изгнании с директорской должности. Перед принятием окончательного решения на кладбище приезжал посоветоваться с коллективом заместитель начальника ГУБО. Мнение кладбищенских тружеников, собранных в Зале Последнего Прости, свелось к предложению взять оступившегося директора на поруки, и только Сидоров отнесся к делу с должной принципиальностью.

— Нечего демагогию разводить, — сказал он. — Если такое спустить директору, что требовать от рядового могильщика? Пьяницам и хулиганам не место в нашем коллективе! Снять его, и весь разговор!

— Как скажешь, так и будет! — поддержали его хором братья Ларцовы и зааплодировали.

Неизвестно, повлиял ли этот спич на решение Гешиной судьбы, но факт остается фактом — предприятие высокой культуры обслуживания лишилось руководителя. Оттого наблюдались на нем разброд и шатания. Вопрос «кого назначат?» витал в воздухе и мешал коллективу кладбища добросовестно относиться к похоронным обязанностям.

За четверть часа до полуночи Сидоров оделся потеплее и влез на лестницу-стремянку, приставленную к нуль-транспортировочной бочке. Внизу в почетном карауле застыли молодцы из ларца, то бишь кейса. Возле них на треножнике, перекочевавшем на сидоровское подворье из Зала Последнего Прости, покоился хлеб-соль.

Иван не обманул ожиданий, явился в срок. Когда его голова показалась из бочки, Ларцовы грянули «Славься», потом отдали рапорт («Как скажешь, так и будет!»), одарили хлебом-солью и отступили в темноту, чтобы дать Сидорову возможность произнести речь.

Речь эту он готовил весь день. Чего только в ней не было — про галактику и рукопожатие миров, про осуществленную мечту человечества и «сказку сделать былью», про себя любимого и вообще про все. Не речь, а дипломатическая конфетка, сплошной изыск. Однако, увидев простоватую физиономию инопланетного царевича, Сидоров сразу забыл заготовленные слова и сказал с заискивающей фамильярностью:

— Счастлив приветствовать в твоем лице, Ваня, братьев по разуму. Мы с тобой сработались, надеюсь, и дальше вместе пойдем. Я, конечно, приложу все усилия, а ты уж, будь добр, замолви за меня словечко перед своим начальством. Скажи, готов, мол, Сидоров расшибиться в лепешку, если надо, интересы наши, то есть ваши, перед Землей защищать будет, вроде посла по особым поручениям. Или наоборот — земные интересы перед вами, намекните нашим, что со мной сработались и больше никого не хотите. Согласись, для вас же лучше со знакомым дело иметь. А то навяжут черт знает кого — у нас это умеют! Могу также инкогнито действовать, главное — чтобы польза прогрессу была, чтобы, значит, летели наши миры к прогрессу с большой взаимной выгодой... — Здесь Сидоров сделал паузу, дожидаясь реакции Ивана, но не дождался и спросил: — Как тебе мои предложения? Ты, я понимаю, не уполномочен такие вопросы решать, но скажи хотя бы, что сам думаешь... — Он сидел на верхушке стремянки, как попугай на жердочке.

— Чего тут думать? И так вес понятно, — ответил Иван, предположив, что Сидоров повредился умом. А спорить с блаженным...

— Так, выходит, ты согласен с моим предложением?

— Согласен, — вздохнул Иван.

В мгновение ока Сидоров слетел с жердочки и облобызал инопланетянина, а тот вручил ему добытую в басурманской стороне бутылку, в коей джинн сидит.

— Право же, не стоило, — сказал Сидоров, передавая бутылку Ларцовым.

— Дело наше служивое, — пожал плечами царевич.

Видать, по части конспирации у него были четкие инструкции. Как Сидоров не пытался его расколоть, особенно за ужином с бутылочкой французского коньяка «Бисквит», он так и не признался в принадлежности к братьям по разуму.

Расставались довольные друг другом. Иван, узрев на Сидорове Богом наложенную печать юродства, внезапно проникся к нему симпатией. Сидоров наконец стал понятен ему, а с понятным человеком общаться всегда приятнее. А Сидоров, видя, как ловко уходит Иван из сетей его хитроумных вопросов, лишний раз убедился, что имеет дело с могучим неземным разумом, и порадовался, что чувствует себя не глупее, хотя и приходится напрягаться из последних сил. Короче, на пятом месяце общения между ними установилось необходимое взаимопонимание.

Великая вещь — взаимопонимание! Оно, как сказал Демокрит, рождает дружбу. Если же нет взаимопонимания, то и дружбы не будет. Из этого простого силлогизма ясно, почему не вышло у Купоросова дружбы с персоналом учреждения, куда его упек Михалыч. Нс понимали Купоросова ни врачи, ни сердобольные нянечки, ни даже соседи по палате, а как начинал он горячиться, то приходил медбрат Василий и вкатывал укол, от которого глаза на лоб лезли и в теле наступало неприятное расслабление. Врачи внимательно выслушивали все, что он говорил об Иване и нуль-транспортировке, кое-что иногда записывали, порой поддакивали, но, похоже, не верили. Чем упорнее Купоросов стоял на своем, тем озабоченнее глядели врачи — у больного проявлялся ярко выраженный алкогольный параноид, характеризующийся затяжным течением. Медперсонал приготовился к длительной борьбе за Николашу.

На пятый день пребывания в амбулатории Купоросов попытался бежать, был пойман и помещен в изолятор с мягкими стенами и крепким запором. Разговаривать там было не с кем, кроме лечащего врача и все того же Василия, и он часами лежал, уставившись в потолок. От обиды у него развилась бессонница, но он, как мог, это скрывал — боялся, что залечат совсем.

Период безначалия на кладбище затянулся. После проступка бывшего директора сюда зачастили инспекции, ревизии и прочие малоприятные комиссии. Ничего предосудительного они не нашли, но обстановка создалась нервная. Сидоров безвылазно сидел в цеху и читал художественную литературу.

Здесь же околачивался Геша, по доброте душевной совсем не державший зла на Сидорова за его речь на собрании. В последний момент над ним сжалились и из кладбищенской системы изгонять не стали. Ожидалось, что ему, когда шум утихнет, достанется должность заведующего крематорием. Будучи пока оформлен учеником гробовщика, Геша коротал время, наблюдая за бойким резцом Праксителей из кейса, а в обеденный перерыв играл в паре с Сидоровым против них в домино. Ларцовы постоянно вы-игрывали.

Иногда Геша приводил свою экс-чемпионку, и тогда в цеху затевались разговоры об искусстве. Братья больше отмалчивались, но если высказывались, то в самую точку. Захаживал в цех и Дмитрий Ефимович. Он смотрел Сидорову в рот, как дети смотрят в объектив фотоаппарата, но нужная главбуху птичка не вылетала...

И вот однажды, когда вся компания была в сборе и вела спор о степени влияния Мане на импрессионистов (аргументы и за, и против приводил исключительно Геша), на пороге возник Артем Храбрюк.

— Привет, братцы-кролики! — сказал он. — Я ваш новый директор!

Подвело зеркальце Сидорова, обмануло! Не учло, подлое, всех причинно-следственных связей! А в результате лотерея преподнесла ему вместо автомобиля другую машину — стиральную.