Чтение онлайн

Дмитрий Ефимович засуетился. Не сомневаясь, что Калерия заточена на даче, попытался проникнуть туда, но наткнулся на непреодолимых Ларцовых. Они по очереди дежурили на крылечке и плевали со скуки в бассейн, выложенный кладбищенскими плитами.

Тогда Дмитрий Ефимович предпринял обходной маневр: вооружился биноклем и полез на дерево, с которого просматривались сидоровские владения. Но едва он приладился к ветке, как увидел на соседнем дереве человека, тоже с биноклем, и сверзся вниз подобно подстреленной вороне. Человек тоже спрыгнул на землю, и Дмитрии Ефимович, презрев сердечное недомогание, побежал от него со скоростью молодого оленя.

Погоня не отставала, топала за спиной. Но когда Дмитрии Ефимович добежал до кладбища и, обессиленный, обнял первый попавшийся обелиск, выяснилось, что это была не погоня. Звук, подгонявший его, издавали, хлопая по ветру, фалды пиджака. На обелиске, к которому он приник, черной краской была выведена надпись без знаков препинания: ДОРОГОЙ ОТЕЦ ТЫ МАЛО ЖИЛ НО МНОГО ПЕРЕЖИЛ ОТ ДЕТЕЙ.

Оправившись от конфуза, Дмитрий Ефимович сделал выводы, побудившие его три следующих дня развозить ценные вещи по родственникам и знакомым. Но добро было припрятано и еще несколько дней минуло, а сотрудники отдела по борьбе с экономическими преступлениями на кладбище так и не нагрянули.

Сидоров продолжал в ус не дуть, он упорно не замечал терзаний главбуха. Дмитрий Ефимович понял, что выдыхается. Первого числа он не явился получать свою долю. Нежный шелест купюр, всегда столь любезный ему, нынче отдавался в голове жуткой какофонией.

(Кстати, о деньгах. Раздаче конвертов предшествовало неспешное собеседование директора с каждым из посвященных тет-а-тет. Храбрюка интересовало все — от состояния здоровья подельника до его мнения о проблеме палестинской автономии. Поговаривали, что свой метод он перенял у японцев. Дмитрий Ефимович один выступил против такой унизительной, на его взгляд, процедуры и саботировал ее нежеланием быть в курсе мировых событий. Храбрюк потерпел немного и наказал его материально. Суровая санкция вызвала горячее одобрение компаньонов. Дмитрий Ефимович раскаялся, изучил подшивку «Известии» и с разгона чуть не отнял у Сидорова бразды политинформатора. Бразды Сидоров отстоял, а главбух вплоть до последних событий слыл в коллективе первейшим блюстителем дисциплины и демократического централизма.)

Многочисленные трещинки зазмеились по монолиту главбуховской души. Чем яснее Дмитрий Ефимович понимал, что без помощи властей ему не обойтись, тем страшнее представлялась месть Сидорова за этот запрещенный прием. Тяжко зажил он — не ел, не спал, все мыкался по кругу: Калерия (ах, доченька!..) — Сидоров (подлец, скотина!) — отдел по борьбе с экономическими преступлениями, бывший ОБХСС (свят, свят, Господи!) — компаньоны (гори они синим пламенем!) — тюрьма (решетки в ногу толщиной!) и полное крушение всего, ради чего многотрудно и небеспорочно вертелся пятьдесят с гаком лет.

Даже сны его шли по приведенной схеме. Однажды Дмитрий Ефимович проснулся в кошмаре и вдруг с ошеломляющей ясностью осознал зрящность надежд на благополучный исход. Он заплакал, старый, но, увы, маломудрый зубр. Сердце его разрывалось от любви к пропавшей дочери. И хотя в этой любви было что-то зоологическое, кто над ней посмеется? Кто улыбнется, когда волк воет по сгинувшему волчонку?

Дождавшись утра, Дмитрии Ефимович поехал на кладбище, завел Сидорова за тюфяевского монстра и потребовал разговора начистоту. Логичный Сидоров, не дослушав, обвинит его в клевете. Когда перепалка достигла пика, появились Ларцовы и вставили свое веское слово. Поднявшись с земли, Дмитрий Ефимович понурым вопросительным знаком поплелся домой. Все он понял про Сидорова и про судьбу Калерии — тоже.

С этого дня главбух стал стремительно усыхать. В голове у него постоянно шумело. Вместо мозга там поселился клубок, из которого то выглядывало лицо дочери, то наглые рожи Ларцовых, то Сидоров, кричащий: «А вот я тебя упеку! За клевету упеку!» — а то и следователь, толкующий о преимуществах честного бытия. Лица затягивались мелкоячеистой сеткой, прятались внутрь клубка, и начиналось головокружение, сопровождавшееся тупой болью, словно кто-то сдавливал ему голову, пробовал, как арбуз, на спелость. И в душный июньский полдень, когда таял асфальт и воздух сгущался до состояния тающего асфальта, Дмитрий Ефимович явственно услышал щелчок выключателя за лобной костью и не сразу понял, что лежит щекой на затоптанном паркете, с удивлением ощутил непослушность рук и ног — правая сторона тела будто одеревенела, — испугался и закричал. Он кричал очень громко, но из перекошенного рта вылетало только слабое шипение.

Ночь подошла к середине, когда Михалычу удалось уговорить Купоросова прилечь. На цыпочках он вышел на кухню, закурил. Было тихо, о стекло билась большая мохнатая бабочка. Михалыч сдвинул в угол стол, втиснул между ним и раковиной раскладушку, но почему-то не лег. Открыл форточку, чтобы выпустить бабочку, но она, дуреха, устремилась под потолок, заметалась у лампочки.

Предстояли дела горькие, но необходимые. Михалыч знал, что только после них смерть Зины станет для Коли-Николаши свершившимся фактом. А пока Купоросов был в шоковом отупении — будто сработало в нем спасительное защитное устройство. Он почти не разговаривал. Спросил о дочери и, услышав, что она в школьном летнем лагере, опять замолчал, а на вопрос Михалыча, ехать за ней или сказать потом, неопределенно махнул рукой.

Бабочка наконец успокоилась, и Михалыч услышал шорох на лестнице. Так собака скребется в дверь лапами.

Бессонная выдалась ночь. Бодрствовали, как сговорившись, все герои нашей истории.

Сидоров гулял у себя на даче в компании Храбрюка и Геши Калистрати. Плюс, естественно, дамы — неизменная экс-чемпионка и еще три, которых Сидоров видел впервые. Поводом для сабантуя послужил приезд владельца мраморных угодий. Сам гость сидел в красном углу, под иконами, и поглаживал спину сидящей рядом девицы. Ему было хорошо.

Сидорову было куда хуже. Отпустил он вожжи и надрался до едва ли не полной потери способности соображать.

Даже то, что сегодня, согласно утвержденному им же самим графику, должен прийти Иван, ничуть его не заботило. Сидорова тошнило и тянуло на подвиги.

— Эй, братья! — шумел он. — Ша-агом м-марш!

Ларцовы обходили стол церемониальным маршем и кричали Храбрюку, мраморному гостю и Сидорову здравицы. Сидоров хлопал в ладоши и смеялся дурацким смехом.

Гость ничего не понимал, но думал, что так и надо. Храбрюк добродушно морщился. Геша рассказывал в пространство о скифских могильниках. Экс-чемпионка строила глазки Ларцовым, да так ловко, что сразу обоим. А три девицы бесстрашно дожидались своей участи.

Ленивое умиротворение плавало в пиршественном чаду. Но Сидоров, неугомонный человек, не хотел умиротворения. Он алкал внимания — ах, как хотелось ему обрушить на себя всеобщее восхищение.

Храбрюк и мраморный гость беседовали о демократии.

— Выпустили джинна на волю, обратно не загонишь, — говорил гость.

— Зачем загонять? — шутил Храбрюк. — Пусть взлетит повыше и влет его!

— Точно, джинна — влет! — обрадовался Сидоров. — Сейчас я, сейчас! Вот ковер откачу!

Он потянул за угол ковер-самолет и обнажил крышку погреба. Нырнул вниз и быстро вынырнул, держа бутылку с джинном, но в комнате не задержался — пулей выскочил на крыльцо, где его вырвало. Не стоило ему делать резких движений. Пито было излишне, намешано всякого, и щуки говорящей он переел.