Чтение онлайн

Несколько секунд Аверин стоял в нерешительности — боролся с желанием сейчас же напиться; вспомнилось, однако, что, разливаясь, реки вымывают всякую дрянь и вода непременно заражается. Он расхохотался; смех получился сухой, будто специально разъятый на части каким-то особым акустическим приемом. Аверин выталкивал его из себя сознательно, вовсе не испытывая потребности смеяться. Он не знал, зачем это делает, но, как ни странно, дурацкий неестественный смех помог ему: когда он наконец разрешил себе остановиться, то почувствовал... нет, не облегчение — скорее это походило на неожиданное просветление посреди тяжелого похмелья.

— Смешно... нет, правда, смешно... — пробормотал он, наклоняясь, чтобы завязать все еще болтающиеся шнурки. — Хотел удавиться, а теперь боится не то утонуть, не то чумы... Так пусть же властвует чума...

Он оттолкнул носком ботинка доску и, подождав, пока разойдутся пошедшие по воде круги, зачерпнул горстью. Вода не была противной на вкус, но Аверин сделал всего два-три глотка — в самый последний момент перед ним возник образ размытого паводком кладбища; неясные тени над рекой мгновенно оформились в медленно плывущие гробы. Он все-таки умылся и быстро полез вверх по склону; на ровном месте заставил себя оглянуться: река скрылась в тумане, но гробы продолжали плыть — теперь уже по воздуху. Они огибали матовую колонну, в центре которой стоял Аверин, то теряли, то опять восстанавливали зыбкие очертания и в какой-то неуловимый миг пропадали; им на смену появлялись новые. Аверин представил в одном из этих гробов себя — посиневшего, с выпавшим наружу черным языком, с широкой запекшейся полосой на шее.

— Так и вчера... так и вчера... — Он не замечал, что говорит вслух. — Получись все вчера... Хотя откуда гроб? Они бы просто закопали... с галстуком на шее, как был, закопали бы, без всякого гроба, голым... откуда гроб?., чушь какая... дурак, ведь ничего же не было... такого ничего не было... и сегодня ничего не было, сам виноват... дурость какая, дурость!.. дурак и трус, дурак и трус!..

Аверин выбрался на посыпанную кирпичной крошкой дорожку, прикинул, в какой стороне ворота. Он шел, не поднимая глаз, и продолжал бормотать:

— Трус и дурак, трус и дурак, трус и дурак...

Когда он снова огляделся, то не увидел вокруг ничего, кроме деревьев и привычных уже нечетких пятен.

— Вот так-то! — сказал он; звук собственного голоса поддерживал его. — Но здесь, конечно, все дело в деревьях, которые мешают летать гробам.

И опять натужно рассмеялся.

Деревья и впрямь все плотнее обступали дорожку Уходящие в туман ветви, должно быть, смыкались где-то наверху и едва пропускали свет. Стремясь выбраться из темноты, Аверин ускорил шаг и чуть не расшибся о выросшую на пути каменную преграду, повернул налево, туда, где было светлее, и внезапно оказался перед воротами.

Его план, если, конечно, это можно было назвать планом, выглядел просто: дойти по бетонке до разлившейся воды и, забирая влево, в сторону от реки, найти «перешеек», соединяющий с большой землей; он думал именно такт «большая земля», «перешеек». Странно, что он не осуществил этот план вчера.

Вода показалась раньше, чем он ожидал. Вдоль кромки валялся всякий мусор, прямо на бетонку вынесло целлулоидную куклу. Ноги и руки куклы лежали отдельно от туловища, но в каком-то странном порядке. Аверин присмотрелся: они соединялись с туловищем резинками. Он поднял куклу за руку, качнул; потерявшая эластичность резинка оборвалась, кукла со стуком упала на дорогу. Аверина передернуло от близкой ассоциации. Он поддал розовое туловище ногой и, хотя смотреть было тошно, не отводил глаз, пока оно нехотя уплываю в туман, становясь серым, неразличимым. Потом он медленно побрел по краю суши, отмечая, что берег сменил место, но как бы оставляя за скобками все выводы, которые следовало сделать.

Прошел час, а может быть, два-три часа. Аверин тащился еле-еле, низко опустив голову, словно специально сопровождал взглядом каждое движение ног. Из-за тумана он повторял все причудливые извивы берега, догадываясь о них, лишь когда они оставались позади, — то обходил похожие на фиорды узкие заливчики в низинах между холмами, то карабкался по крутым террасам, а потом спускался, скользя как на салазках или прыгая с риском не устоять на ногах. Он не считал, сколько раз возвращался назад, не прикидывал, сколько прошел, не следил за временем, не думал ни о чем, не вспоминал — то есть не делал ничего, что делают люди в таких случаях; он действовал как автомат, весь, каждой клеточкой сосредоточившись на движении, и только тем держался; идти было трудно — вчерашние волдыри лопнули, и ботинки терли по живому.

Целеустремленность, с которой он продолжал преодолевать препятствия, была мнимой — просто он боялся остановиться, сознавая, что вряд ли потом сдвинется с места. Ему все казалось, будто береговая линия загибается, и если сначала он шел перпендикулярно бетонке, то теперь вроде бы — почти параллельно ей; одно это, собственно, и заставляло его передвигать ноги.

Он поднялся на высокий холм и, когда поднял глаза, вскрикнул от неожиданности — в тумане проступала треугольная пирамида невероятного механизма, похожего на киношный инопланетный корабль, видно было даже существо, сидящее в прозрачной рубке, — маленькое, ростом с пятилетнего ребенка, с непропорционально крупной головой. Аверину стало жаль, что это всего лишь мираж; он пошел прямо к механизму, но тот не отдалился, как полагалось бы миражу, а проступил четче и превратился в триангуляционную вышку. Большеголовый пилот оказался врытым у ее основания бетонным столбиком, на который кто-то водрузил овальный, похожий на дыню камень. Из-под камня торчал свернутый в трубочку листок бумаги. «Кто читает, тот дурак!» — разобрал Аверин вылинявшие буквы.

— Дурак, — повторил вслух, — дурак и трус.

У подножия холма он обогнул принесенное водой раскидистое дерево, похожее на спящего ящера, и после долго шел почти по прямой линии, пока впереди, метрах семи-восьми, на границе поля зрения, не возникла стена. Справа от Аверина стена уходила под воду, слева терялась в тумане. Подойти к ней ближе мешала полоска воды.

— Вот и надежда... — сказал он. — Надежда, надежда, надежда...

Он не ощущал двусмысленности произносимого слова той Надежды, что носила в себе разбухшую яйцеклетку, сейчас для него как бы не существовало.

Аверин пошел по широкой дуге влево. К нему неожиданно привязался мотив дурацкой строевой песни: прилаживаясь к его ритму, он декламировал странные, распадающиеся на слоги фразы и тут же забывал их.

Полоса воды оказалась куда длиннее, чем он предполагал. Стена то приближалась, то отдалялась настолько, что растворялась в тумане; к ней никак не удавалось подойти. Пройдя сотню метров, Аверин встревожился — стена все не кончалась, но, словно отгоняя мысль о мираже, он только громче забубнил , не слыша себя: во-челове-цех-бла-говоле-ние-во-челове-цех-бла-говоле-ние-во-челове-цех-бла-говоле-ние... Нет, нет — стена была реальна, она наводила на предположение о каком-то заводском помещении. Но откуда здесь быть заводу?

— Откуда здесь быть заводу? — сказал он и замер на полушаге.

Он все понял! Мотив сразу оборвался; теперь Аверин при веем желании не сумел бы его воспроизвести. По инерции он все-таки дошел туда, где вода, не одолев подъем, приостановила движение. Стена, когда он наконец подошел вплотную, оказалась высоким каменным забором, на котором через равные промежутки чуть выше человеческого роста красовались небольшие выступы, похожие на неумело вылепленные корабельные носы. Выходит, он заблудился и, сделав круг, вернулся назад, к исходному рубежу.