Чтение онлайн

— Желающего судьба ведет, упрямого тащит! — отбарабанил Еврипид.

— Кто весел, тот смеется, кто хочет, тот добьется, — вставил Семен, запуская руку в миску, невесть как устоявшую на столе во время его неистовой пляски. — Трахунт — умри, точнее не скажешь! Есть в этом нечто... э-э... инферн... суккубическо-инкубическое... да-с...

— Не напрягай пульпу! — остановил его Вохромеев. — Лучше уж, Семен, коли ты весел и коли замполит хочет... — Он вдруг взвыл: — Помоги ему, Семен, помоги, хоть ты помоги! Помоги, пока он не перехотел!.. — И, переходя на обычный тон, добавил деловито: — Еврипид, там на баке шприц лежал, бринк ми, плиз, едрена кочерыжка! А вы, Диплодок Иваныч, спускайтесь сюда, сдастся мне, понадобитесь сейчас.

«И все? — пронеслось в голове Аверина. — Я же совсем не этого хотел!»

— Этого ты хотел, этого? — как будто услышав, спросил Вохромеев.

Аверин попытался вскочить, закричать, но отказали ноги, и онемел язык. Широкий зад Диплодока Иваныча затмил светлое пятно люка на потолке. Аверин выставил перед собой руки, но, парализованный ужасом предстоящего, сопротивлялся вяло. Диплодок Иваныч без усилий повалил его на скамью и оседлал.

— Уколи его, Семен, — скучным голосом сказал Вохромеев.

Толстые пальцы сжали голову Аверина, расплющили его лицо о скамью. Он задергал руками, замычал; с него потащили брюки — материал не выдержал, затрещал.

— Колол бы ты, Семка, через штаны, а то, боюсь, соблазнишься, — все тем же скучным голосом сказал Вохромеев.

— А пусть целку не корчит, — пискнул Семен.

— Корчит, — подтвердил Диплодок Иваныч.

В момент укола Аверин напрягся, но тотчас обмяк. «Все это было уже», — вспомнил он предыдущий укол, но думая не об уколе, а о том, что он уже умирал сегодня... или нет — вчера... или, может быть, много-много лет назад. Диплодок Иваныч прекратил сдавливать ему голову, и он повернул лицо набок. Звезды на полу темнели — то ли гасли, остывая, то ли он переставал видеть. Он смотрел на тающие точки и не чувствовал ничего и не слышал. Наконец погас последний уголек.

— Я умер? — спросил Аверин.

— Слезьте с него, Диплодок Иваныч, — сказал Вохромеев. Он чиркнул спичкой, поводил ею над вазочкой, висящей на цепочках, и комната озарилась бледным светом. — Окончен концерт. Иголочка без шприца была, так что укол, замполит, тебе не поможет. Разве что в качестве психотерапии. А вот пилюльки как раз. — Вохромеев порылся в карманах и поднес к самому рту Аверина горсточку белых шариков — как сахар собаке. — Глотай, замполит, глотай...

— Я умер? — опять спросил Аверин, но сразу поправился: — Я умру?

— А хоть бы и умрешь... Чай, не из чужих рук. Глотай, глотай...

— Страшно... — прошептал Аверин. — Страшно столько раз умирать раз за разом.

— Конечно, страшно, — согласился Вохромеев.

— Глотай, глотай! — сказал Семен.

— Глотай, глотай! — прогудел Диплодок Иваныч.

— Еврипид! — прикрикнул Вохромеев.

— Глотай, глотай! — присоединился к общему хору Еврипид.

— Ну же! — видя, что Аверин медлит, повысил голос Вохромеев. — Бери по одной!

Аверин взял губами шарик, проглотил, потом другой. Третий застрял в пересохшем горле, он зашелся в кашле.

— Воды ему! — приказал Вохромеев.

С водой пошло легче. По мере того как исчезали шарики, Вохромеев трепал Аверина свободной рукой по щеке, приговаривал:

— Молодец, молодец, комиссар!

Семен, Диплодок Иваныч и Еврипид вторили ему нестройными голосами:

— Молодец, молодец, молодец!..

Аверин в очередной раз ткнулся губами в ладонь Вохромеева и обнаружил, что она опустела.

— У, ненасытный! — сказал Семен.

— Нишкни! — прикрикнул Вохромеев. — Неча выпендриваться. Пошел наверх и за работу! Работать, работать и работать. И вы, Диплодок Иваныч, наверх. И я. Всем работать, работать, работать!

Началась суета, и скоро Аверин остался один. Застучала деревяшками, вносясь вверх, лестница, захлопнулся люк, но потом приоткрылся на мгновение, и к ногам Аверина упала, бренча, пустая миска, покатилась, описывая круг, под стол. Аверин проводил ее взглядом. Он весь дрожал мелкой дрожью.

Вдруг он увидел прямо перед собой Гаджиева. Тот что-то сказал, чуть шевельнув губами. Аверин не расслышал, но догадался. «Все это было, было, было», — сказал Гаджиев. Аверин решил, что нужно ответить — почему-то нужно было ответить, очень важно было ответить, — хоть как-то определить свое отношение к сказанному. Но он не сумел собраться с мыслями — Гаджиев опередил его. «Все это будет, будет, будет», — опять одними губами сказал Гаджиев, и пришедший в движение шрам на его щеке показался Аверину глубже, чем обычно. Аверин пригляделся и увидел, что на шее у Гаджиева не бинт, а веревка, отвратительно блестящая намыленная веревка.

— Было и будет... — подобно Гаджиеву, одними губами прошептал он. — Не думал... так буквально... нельзя спать... всегда и никогда... шарики, шарики... засну... и не проснусь...

Он понял, что сидит с закрытыми глазами. Заставил себя разлепить веки, и Гаджиев исчез. И тут же нестерпимо захотелось лечь. Уже лежа, снова увидел Гаджиева и снова с усилием, как будто противодействуя страшному прессу, открыл глаза — вместо лица Гаджиева возник чадящий светильник. «Меня отравили, — вспомнил Аверин. — Надо что-то... Два пальца в рот, чтобы стошнило... Сейчас, сейчас... Где руки?.. Вот она, подлость, подлость... подлость какая...»

Вохромеев опять провел его и отобрал руки. «Сам виноват», — криво усмехнулся Гаджиев. «Я не виноват», — хотел сказать Аверин — он остро сознавал необходимость что-то объяснить Гаджиеву, — но ничего не успел и провалился в темный наклонный лабиринт.

Не было рядом никого, чтобы объяснить ему его новое положение, а сам он сначала не догадался, что все-таки умер, и стал искать выход из лабиринта, не понимая, что здесь есть только вход, а выхода быть не может. В абсолютной темноте он бежал по узким коридорам все быстрее, отталкивался руками от стен, проваливался в боковые проходы, обостренным чутьем отмечал тупики и успевал в последний миг свернуть, чтобы не расшибиться о камни. Прозрение пришло, лишь когда, устав, он остановился и, прислонясь лбом к прохладной стене, услышал по другую ее сторону странные звуки, будто детские ладошки шлепали по воде. Он вспомнил о своих мальчиках и сообразил наконец, что умер и это они прощаются с ним. «Все...» — подумал он и — словно к нему прикоснулись раскаленным железом — понял, что мальчики не снаружи, а, как и он, внутри лабиринта. «Умерли... утонули...» — решил он и зажал себе рот руками, чтобы не закричать от ужаса — в лабиринте почему-то нельзя было кричать. Он вжался в стену лицом, корчась, издавая стоны — как ни старался, не мог сдержать их, — а за стеной уже стучали тысячи детских ладошек...

— Толкни его, Семен, что ли, — сказал позади него Вохромеев.

— А! — вскрикнул Аверин, резко обернулся — и все закружилось перед глазами: головы, повернутые к нему, качающийся на цепочках светильник, тускло блестящая золоченая рама, тени на стенах.

— Встаем — штанишки одеём, — сказал Семен. — Хватит дрыхнуть, замполит, хватит, дорогой!

Аверин увидел, что лежит на скамье, а четверо — Вохромеев, Семен, Еврипид и Диплодок Иваныч — сидят вокруг стола, причем карлик на той же скамье, что и он, рядом с его головой. Еще ничего не вспомнив, но уже ощущая страх и отвращение, Аверин снова отвернулся, но тут же отпрянул от стены и соскочил на пол — по ту сторону по-прежнему раздавались, какие-то шорохи, шлепки, всхлипы.