Чтение онлайн

Он смеялся, конечно, не посрамлению хулигана, а про­сто тому, что большой дядя вывалялся в снегу, как ма­ленький, и вытаскивает снег из-за пазухи, из карманов, из рукавов, где никогда у больших не бывает снега.

Шустиков подскочил к нему, рявкнул что-то и вдруг пнул ногой грузовичок, так что тот упал в угольную яму.

Няня поспешно сказала маленькому:

– Пускай... подумаешь! Он уже плохой был, этот грузовик, старый совсем, а у тебя новый есть, и еще за­водной папа тебе купит. Посадишь в него солдатиков – ка-ак помчит твой автомобиль!

Малыш страдальчески сдвинул светлые брови, решая, горевать ли. Потом глотнул, встал, крикнул Шустикову вслед:

– У него все равно колеса не крутились!

Шустиков буквально ворвался к Костяшкину. Он ред­ко заходил к нему раньше, потому что Костяшкин каждый день сам являлся к Алексею и они вместе проводили вре­мя во дворе. Но всю последнюю неделю Костяшкин поче­му-то носа не казал. Это озадачивало Шустикова, он подо­зревал, что тут что-то нечисто, так как Костяшкин избегал его и в школе, однако спрашивать, в чем дело, из самолю­бия не желал. Много чести для Васьки Костяшкина!..

Но, после того как Валерий на глазах всей компании бросил его в снег, Шустиков побежал к Костяшкину. Не затем, чтоб узнать наконец, почему Васька отбился от компании, а затем, чтобы выместить на нем злость, «пси­хануть» всласть... Что Костяшкин снесет, стерпит, в этом он не сомневался. Васька был тряпкой.

– Ты где пропадаешь? – с порога накинулся Шусти­ков на приятеля. – Когда надо – тебя нет! – Он громко выругался, не заботясь о том, что его могут услышать Васькины соседи. Он был действительно вне себя.

Костяшкин знал, что Алексей не бранится, когда по­близости незнакомые люди, он дает себе волю лишь в тес­ном кругу «своих» ребят.

– Чего к нам ходить перестал, а? – наседал Шусти­ков. Алексея возмущало, что Костяшкин, обладавший не­малой физической силой и только за то пользовавшийся его уважением, не оказался рядом с ним как раз тогда, ко­гда мог пригодиться.

– Я, Леша, потому не хожу... – начал Костяшкин и забегал глазами по комнате, точно ища лазейку. – Вообще я решил кончать бузу! – закончил он. Бухнулся на диван и небрежно засвистел.

Шустиков сел рядом.

– Ты про что? – спросил он.

– Про то. Я в комсомол, может, вступать буду, – сообщил Костяшкин с улыбкой, чтобы, в случае если Алексей впадет в ярость, можно было обратить все в шутку.

Шустиков отозвался презрительно:

– Примут тебя, как же!

– А чего ж! Заслужу – примут.

– Чем же ты заслужишь? – Шустиков насмехался.

– Заслужу, Не бойся.

– Потому ты, значит, и решил бузу кончать?

– Правильно. – Это Костяшкин сказал облегченно и благодарно. Вот, мол, своим наводящим вопросом ты мне помог все объяснить без лишних слов.

– И когда ж, думаешь, тебя примут?

– Может, в мае, – неохотно ответил Костяшкин.

Он как будто жалел, что сказал когда; наверное, боял­ся сглазить.

Шустиков с сосредоточенной прищуркой смотрел на приятеля. Как так? У Васьки появились свои планы. И Васька без него их составляет, не открывает их ему. А он-то уверен был, что у Костяшкина не может быть в голове ничего, кроме того, что внушал ему он, Шустиков.

Алексей был удивлен, как человек, который обнару­жил бы в ящике своего стола незнакомые вещи, неведо­мо кем и когда туда положенные. Ведь ключ от ящика был у него...

– Я тоже в комсомол вступать буду, – сказал неожи­данно Шустиков.

– Ну и все! – Костяшкин просиял. – Значит, на па­ру! Я ж говорил: кончать бузу! А ты волком глядел!

– Я, между прочим, ничего кончать не собираюсь, ясно? – сказал Шустиков холодно. – А в комсомол меня, будь уверен, примут не когда-нибудь, как тебя. Очень ско­ро примут! Понятно?

Алексей с удовольствием взглянул на обалдело вытя­нувшуюся физиономию Костяшкина и шагнул к двери.

– Постой! – остановил его Костяшкин.

Он ничего не понимал. Он до сих пор считал, что мож­но выбрать что-нибудь одно. Можно бузить (это означало для Костяшкина бить баклуши, озорничать, совершать поступки, за которые приглашают в милицию) и можно взяться за ум (это означало готовить уроки, читать книж­ки, жить так, чтобы никто худого слова о тебе сказать не смел, и, наконец, вступить в комсомол).

Но вот Шустиков за ум не берется, а в комсомол по­дает. Нелепо.

Хотя Костяшкин не раз в своей жизни поступал сквер­но и глупо, ему всегда было противно притворство. Если его справедливо в чем-нибудь упрекали, он отмалчивался, отпирался односложно, но ничего не сочинял в свое оправ­дание. Точно так же он не таил от домашних, с кем водит компанию, хотя бы у его приятелей и была дурная слава. В своей неправоте Костяшкин был прям, а не изворотлив. Действий ловчилы он не понимал, если тот сам их ему не растолковывал.

– Врешь ты, – сказал он Шустикову, – что в комсо­мол подашь. Тебя, конечно, все равно не примут. Да тебе самому не нужно. На кой?

– Значит, нужно, – ответил Шустиков.

Костяшкин смотрел на приятеля, и впервые тот раз­дражал его так...

– Не может быть, чтоб тебя приняли, – сказал Ко­стяшкин.

– Поглядим.

Костяшкин отвернулся. Шустикову не о чем больше было с ним говорить. Васька вышел из повиновения. Он держался настолько независимо, что и цыкать на него бы­ло бесполезно – Алексей чувствовал: не помогло бы. Нуж­но что-то изобрести...

– Ну ладно, – сказал Шустиков.

– Пока, – не оборачиваясь, ответил Костяшкин.

После стычки с Шустиковым у Валерия было победное настроение. Рассказал он о случившемся сначала одной Лене – чтоб знала, что он не только придумал, но пред­принял кое-что для защиты своих пионеров. О поединке с Шустиковым он умолчал, не желая оттенять собственной доблести.

– Так они и капитулировали, даже отомстить не по­сулили? – переспросила Лена.

– Нет, – ответил он, дивясь, что Лене недостает имен­но конца истории, им обрубленного.