Чтение онлайн

Бриг Его Британского Величества «Лэйм» с четырнадцатью пушками покачивался и кидался на крутых волнах, его вялые паруса и грохот такелажа ясно свидетельствовали о штиле.

По палубе двигалось несколько фигур, некоторые шатались, словно пьяные, пока прочный корпус нырял и сползал в очередную впадину. Где-то слева по борту, но лишь изредка видневшийся впередсмотрящему на мачте, находился африканский материк Молембо, где многие работорговцы были потоплены судами вроде «Хромого».

В большинстве стран рабство и торговля людьми, унесшие столько жизней, были запрещены, но там, где цена была справедливой, рабство все еще продолжалось.

В каюте брига командир Джеймс Тайак пытался сосредоточиться на карте и проклинал капризный ветер, подведший его после столь быстрого отплытия из Фритауна после получения приказа сэра Ричарда Болито. Было бы здорово снова его увидеть. Тайак до сих пор удивлялся, как он мог так думать, ведь он всегда питал крайнее неуважение к старшим офицерам. Болито всё изменил, когда кампания «Доброй Надежды» разгоралась. Ему даже пришлось вытерпеть тесноту и неудобства маленькой шхуны «Миранда», которой тогда командовал Тайак, и когда она была уничтожена вражеским фрегатом, Болито дал ему Хромого.

Уединение и независимость патрулей, боровшихся с рабством, очень устраивали Тьяке. Большинство его команды состояли из лучших моряков, разделявших его стремление уйти от гнета флота. Мало кто из моряков особенно переживал из-за работорговли; она была делом обычным, или существовала до принятия новых законов. Но возможность освободиться от требований флагмана и получить призовые деньги пришлась по вкусу каждому.

Тьяк откинулся назад и нахмурился, слушая, как его маленький корабль качается и стонет в объятиях Южной Атлантики. Он часто вспоминал, как искал Болито и его супругу после гибели «Золотистой ржанки» на стомильном рифе. Его недоверие сменилось молитвой, что было для него редкостью, когда он узнал, кто выжил в том обожжённом солнцем баркасе.

Он вспомнил платье, которое хранил в сундуке в этой каюте, – то самое, которое купил в Лиссабоне для девушки, обещавшей ему стать его женой. Он отдал его леди Сомервелл, чтобы она спряталась от взглядов матросов. Позже, после свадьбы Кина, за которой Тайак наблюдал, сидя в глубокой тени, она вернула его ему, аккуратно вычищенным и упакованным в коробку с подкладкой.

В небольшой записке она написала: «Для тебя, Джеймс Тайк, и для девушки, которая этого заслуживает».

Тьякке встал и, ухватившись за подволок, удержался на ногах, чтобы удержать равновесие. Каюта была совсем маленькой, как у миниатюрного фрегата, но после шхуны она показалась ему дворцом.

Он заставил себя взглянуть на своё отражение в висящем зеркале. Лицо, которое могло бы быть красивым, заботливым и сильным до того дня, в битве на Ниле, как её теперь называли. Левая сторона его лица была без следов; другая сторона не была человеческой. Чудом уцелел глаз: он словно сверкал над расплавленной плотью, словно гневный, дерзкий свет. Все вокруг этого орудия погибли, и Тьяке ничего об этом не помнил.

Для девушки, которая этого заслуживает.

Тьяке отвернулась, и к ней вернулась прежняя горечь. Какая женщина могла бы жить с этим? Проснуться и увидеть рядом это ужасное, изуродованное лицо?

Он прислушался к морю. Здесь был единственный выход. Здесь он заслужил уважение своих людей и человека, к которому плыл.

Он встряхнулся и решил выйти на палубу. Большинство его людей теперь смотрели на него без жалости или ужаса. В этом ему повезло, подумал он. У него было три лейтенанта и более опытные руки, чем на большинстве фрегатов. На Ларне даже был преданный своему делу хирург, который использовал свой интерес к тропической медицине и различным лихорадкам, свирепствовавшим на этих побережьях, чтобы составить множество заметок, которые, возможно, когда-нибудь приведут его в Лондонский хирургический колледж.

Морской воздух был едким, словно горячий песок пустыни. Он прищурился от яркого солнца и взглянул на вахтенных: людей, которых он узнал лучше и ближе, чем мог себе представить. Озанн, первый лейтенант, уроженец Нормандских островов, бывший моряк торгового флота. Он прошёл трудный путь и был на пять лет старше своего командира. Питкэрн, штурман, был ещё одним ветераном, избегавшим обычаев и манер большого военного корабля, хотя его навыки могли бы привести его куда угодно. Ливетт, хирург, делал зарисовки у одного из вертлюжных орудий. Он выглядел моложаво, пока не снял шляпу, и тогда его голова была похожа на коричневое яйцо.

Тьяк подошёл к гакаборту и посмотрел за корму. Судно то поднималось, то опускалось, неподвижное, не двигаясь с места.

Тьяке знал, что ему следует принять это, но у него был нетерпеливый характер и

ненавидел чувствовать, что его команда не реагирует на паруса или руль.

Капитан судна оценил его настроение и сказал: «Не могу больше, сэр. Видимость на востоке настолько плохая, что, по-моему, начинается шторм».

Тьяк взял подзорную трубу и прижался ягодицами к корпусу компаса. Питкэрн ошибался нечасто. Труба скользнула по извивающемуся морскому туману, указывая, где должна была находиться земля.

Озанна сказала: «Не сомневаюсь, что пойдет и дождь, сэр».

Тьяке хмыкнул. «Нам бы это не помешало. Бревна — как растопка».

Стекло двигалось дальше, над волнами и ложбинами, над стаей парящих чаек. Казалось, они держались вместе, словно бледный венок, брошенный кем-то на память.

Озанна наблюдала за ним и его эмоциями. Красивый мужчина, который вскружил бы голову любой девушке, подумал он. Когда-то. Бывали времена, когда Озанне было трудно смириться с ужасным уродством и увидеть под ним настоящего мужчину. Того, кого арабские работорговцы боялись больше всего. Дьявола с половиной лица. Прекрасного моряка, справедливого к своей небольшой компании. Эти двое не всегда были хорошими партнерами в королевском флоте.

Тьяке почувствовал, как по лицу стекает пот, и вытер кожу пальцами, ненавидя свои ощущения. Кто сказал ему, что могло быть и хуже?

«Я вообще этого не понимаю». Он вздрогнул, осознав, что сказал это вслух, но сумел улыбнуться, когда Озанна спросила: «Сэр?»

Тьяке уже собирался вернуть стакан на место, как вдруг что-то заставило его напрячься. Словно он услышал что-то или какое-то ужасное воспоминание вызвало дрожь в его спине.

Палуба слегка дрогнула, и, подняв взгляд, он увидел, как мачтовый шкентель взмахнул, словно хлыст. Загремели и застонали незакрепленные снасти, а вахтенные на палубе словно ожили после увядшей от солнца спячки.