Тени в лабиринте
Шрифт:
– Безусловно, – слегка покраснев, женщина отложила в сторону лупу, – происхождение ценностей сомнений не вызывает.
– Яков Борисович, а могли быть эти вещи награблены полицаем? – Голиков спрашивал скорее ради проформы.
– А почему бы и нет, молодой человек? Фашистские прихвостни не очень-то рассчитывали на подачки от своих хозяев. Моя двоюродная сестра погибла под Полтавой, так ее односельчане рассказывали: полицаи больше всего любили заниматься мародерством после массовых расстрелов. У кого зуб выдернут, а у кого и кольцо вместе с пальцем.
Голиков представил себе овраг с покатыми краями и груду окровавленных тел, среди которых копошатся, подобно гиенам, двуногие твари со свастикой на нарукавных повязках. Видение было настолько отвратительным, что он уже не мог бесстрастно смотреть на лежащую на столе массу желтого металла. Осведомившись о приблизительной стоимости «коллекции», майор поспешно отпустил ювелиров, спрятал золото в сейф, где уже покоился полиэтиленовый кулек с пачкой крупных купюр, завернутых в газету, и задумался: «А против кого, собственно, эта улика? Против раздавленного «КрАЗом» преступника, личность которого пока не идентифицирована? Или?…» Голиков поймал себя на мысли, что сейчас он очень хотел бы увидеть перед собой Бороховича и Кормилина. Оба ушли в бега, надо же было просмотреть такую возможность. Хотя, вероятно, один из них…
«Нет, не буду загадывать», – решил майор.
Почувствовав на себе чей-то взгляд, Голиков поднял голову – в дверях неподвижно стоял Мчедлишвили.
– Пистолет несомненно был сделан Серовым, – без обычной улыбки начал Реваз. – Баллистическая экспертиза подтвердила, что из этого пистолета…
– Дорогой, это все потом, ты мне другое скажи – личность убийцы! – тон Голикова был неожиданно резок. – Борохович?
– Нет, – растерянно ответил Мчедлишвили.
«Как же так, – подумал майор. Будто что-то оборвалось внутри. – А ты ведь надеялся, что жертвой автокатастрофы окажется Борохович. Так было бы проще и для тебя, и для начальства».
– Значит, все-таки Кормилин…
– Нет, – Реваз виновато развел руками, словно сожалея о возникшей накладке. – Предположительно Саркисов Григорий Вазгенович.
– Какой Саркисов? – упавшим голосом переспросил Голиков, тщетно пытаясь вникнуть в смысл сказанного.
– За подкладкой куртки погибшего Приходько обнаружил провалившуюся туда доверенность на имя Саркисова, по которой тот должен был получить оборудование для АХЧ таксопарка. Вы к этому времени еще не вернулись в управление. Капитан Пошкурлат связался с таксопарком и выяснил, что Саркисов работает там кладовщиком. Капитан сразу поехал туда.
«Мог бы догадаться поставить меня в известность», – разозлился майор, но не подал виду.
– Размер обуви потерпевшего вы установили?
– Так точно. Размер самый ходовой – сорок первый.
– Совпадает со следами на месте убийства Моисеева, – заметил Голиков. – Плюс пистолет.
– И в квартире Северинцевой были такие же отпечатки, – как бы невзначай дополнил Реваз. – Тут есть над чем призадуматься.
– Дурень думкой богатеет… – нахмурился майор.
– Я не понимаю здесь юмор!
Когда Реваз обижался, он моментально начинал коверкать речь.
– Дорогой, кому сейчас до юмора, – махнул рукой Голиков. – Следственный эксперимент помог что-нибудь прояснить?
– Смотря что считать «прояснить», товарищ майор, – оживился Мчедлишвили. – Если бы угол наклона пистолета относительно вертикальной плоскости изменился хоть на несколько миллиметров, пуля попала бы в Серова. И тоже в голову.
– Значит, мы не можем с достоверностью утверждать, коro хотел убрать преступник – Границкого или Серова.
– Искажение оконного стекла, разность освещенности на улице и в помещении – все это создает достаточно серьезную неопределенность.
– К неопределенности нам не привыкать, – с горькой иронией произнес Голиков. – Ну что ж, будем считать, что с черновой работой на сегодня вы справились. Если выяснится что-то новое – я или у себя, или у Коваленко.
«Итак, третий человек из таксопарка! – думал майор. – Саркисов безусловно знал Границкого, который, в свою очередь, был сменщиком Моисеева. Тут просто обязана просматриваться закономерность».
С момента разговора Голикова с Пошкурлатом прошло чуть более часа. За это время в фотолаборатории увеличили и размножили привезенный капитаном довольно четкий снимок Саркисова размером 3x4, а также несколько фотографий Границкого, изъятых у него в доме во время обыска. Снимки в экстренном порядке были отправлены в Южноморск и Чулым на предмет опознания.
Майор с нетерпением ожидал результатов обыска в квартире Саркисова. Собственно, он хотел принять в нем личное участие, но на 16.00 Николай Дмитриевич назначил совещание. Оставалось ждать.
Подобно настройщику рояля, перебирающему клавиши инструмента, Голиков мысленно переходил от одного события к другому, возвращался назад, стараясь определить, какая же нота фальшивит, в каком месте перетерлась туго натянутая струна.
«След прибывшего в город Бороховича затерялся, Кормилин сбежал… Да, нужно было проявить большую твердость, поговорить с Вороновым, убедить Коваленко, и сейчас Иван Трофимович находился бы не в розыске, а, здесь, в этом кабинете. И не стоял бы неприступным завалом вопрос о виновности тех или иных лиц. Но ведь не объяснил, не убедил…»
Размышляя, майор вертел в руках увеличенный снимок Саркисова. Хищный заостренный нос, выступающий вперед подбородок, надменные узкие губы, чуть заметные мешки под глазами… Голикова не покидало ощущение, что где-то он уже видел это лицо. Но вот где?…
Нахмурившись, майор достал из сейфа уголовное дело и из конверта извлек фоторобот, выполненный за сотни километров отсюда. Нечеткие штрихи, расплывчатость линий – как будто художник второпях сделал халтуру. И все же… Что-то общее наблюдалось между обеими фотографиями, какое-то отдаленное сходство.