Трибуле
Шрифт:
– О! Смотри-ка! А ты плел, что у тебя нет денег!
– Я сказал, что вы их не найдете. Идите, если вы мне поверили.
– Хорошо! Я пойду. Оставайся здесь, Фанфар, – и Кокардэр исчез в ночи.
Минут через десять он вернулся. Его кто-то сопровождал. Это и был Манфред.
Молодой человек, тщетно стараясь скрыть волнение, спросил:
– Вы говорите, что пришли из Лувра?
– Да! – сказал Трибуле, пытаясь различить в ночной тьме говорившего. – Вы тот человек, которого зовут Манфред?
– Да, это я, – возбужденно ответил Манфред. – А вы? Кто вы?
– Узнаете, когда мы останемся одни.
Манфред несколько секунд колебался.
– Вы от кого-то пришли? – спросил он.
– Нет! Но у меня есть новости, которые вас, может быть, заинтересуют.
– Идемте! – согласился Манфред.
Трибуле вытащил из пояса два экю и протянул по одному из двух мошенников. Они отвесили глубокий поклон и поблагодарили:
– Спасибо, мой принц!
Манфред увел Трибуле, и в сотне шагов от места встречи они вошли в дом, поднялись по освещаемой лампой лестнице. Потом Манфред ввел шута в просторную комнату, комфортно меблированную. В подобном квартале обстановку можно было бы назвать даже шикарной.
По комнате с лихорадочным возбуждением, сжав кулаки, ходил бледный молодой человек. Это был Лантене.
В кресле расположилась всхлипывавшая женщина; возле нее стояла девушка. Она тоже плакала, обняв сидевшую женщину, и их слезы смешивались. Это были мадам Доле и ее дочь Авет.
Трибуле распахнул плащ и степенно начал:
– Мир всем вам… Вижу по вашей горести, что к вам заглянул король Франциск…
– Короля здесь не было, – в тон ему отвечал Лантене, – но именно благодаря ему разразилась беда, затронувшая всех нас.
Трибуле жестом выразил сочувствие, а потом последовал за Манфредом в соседнюю комнату. Молодой человек предложил ему стул и спросил:
– Месье, окажите мне честь и скажите, кто вы?
Трибуле жадно изучал лицо Манфреда. Это же был человек, которого любила Жилет! В эти минуты он отдал бы десять лет жизни, чтобы получить способность читать в сердце этого юноши, догадаться о его мыслях, узнать про его жизнь, его характер…
По его уверенному взгляду Трибуле догадался о твердости и решимости, широкий лоб предполагал недюжинный ум, в улыбке читалась доброта, широкая грудь выдавала силу, по ней можно было догадаться и об отваге этого юноши.
Манфред являл собой законченный тип светского кавалера… Если, конечно, не учитывать, что его образ жизни добавил некоторую жесткость взгляду. Ему были присущи мужская элегантность и гибкость человека, вынужденного подвергать свое тело тяжелым нагрузкам. И и в то же время разумность во взгляде пролагали пропасть между ним и простым наемниками того времени. Благородная простота в жестах позволяла отнести этого юношу к разряду тех людей, к которым с первого знакомства чувствуешь глубокую симпатию.
Пока Трибуле пылко и испытующе разглядывал собеседника, Манфред терпеливо ждал, хотя и немного смутился.
– Месье, – сказал он наконец, обнаруживая в голосе признаки подступающего гнева, – я не привык подвергаться столь долгому и тщательному изучению, с каким вы в эти минуты разглядываете мою личность. Каковы бы ни были причины вашего любопытства, вынужден сказать вам, что оно начинает тяготить меня. Прошу вас назвать себя. Меня зовут Манфред, и я сожалею, – добавил он не без горечи, – что не могу назвать более длинного имени… А вы кто, месье?
Очень медленно Трибуле ответил:
– А меня, месье, зовут отец Жилет!
Манфред сильно побледнел и едва слышно вскрикнул.
Руки его инстинктивно напряглись.
Но в то же мгновение весь его гнев и вся его боль, то есть вся его любовь, восстали в его душе. Образы короля и Жилет возникли перед ним, словно живые. И Манфред с ледяной холодностью ответил:
– Разумеется, это большая честь для меня – познакомиться с отцом любовницы ко…
– Несчастный! Не оскорбляйте! – взревел Трибуле, распрямляясь. Он весь дрожал. – Способны ли вы, – добавил шут, – не заплакать кровавыми слезами, бросив столь ужасное подозрение на самую чистую из дочерей… Прощайте, месье… Я ошибся… Простите меня…
Трибуле направился к двери.
Тогда Манфред одним прыжком оказался между гостем и дверью. Он схватил Трибуле за кисти рук и низким, посвистывающим, ломающимся от напряжения голосом выдохнул:
– Что вы сказали? Что вы сказали?
– Я сказал, что вы оскорбили лилейную чистоту…
– Вы говорите, что Жилет нет в королевских покоях! Повторите! О, бога ради, повторите! Убедите меня!.. Поклянитесь мне!
– Я сказал, что Жилет незапятнанно чиста.
Манфред закричал, призывая Лантене.
– В чем дело? – спросил тот от порога.
Он угрожающе посмотрел на Трибуле.
Манфред кинулся ему в объятия.
– Что случилось, брат! Что случилось! А вот что: я незаслуженно подозревал ее, я ужасно несчастен и в то же время я безмерно счастлив в эту минуту.
– Брат, – серьезно сказал Лантене, – я тоже счастлив, как и ты.
И это было так возвышенно, что Лантене произнес эти слова здесь, тогда как в паре шагов от него та девушка, которую он обожал, исходила слезами и никто не мог утешить ее горе. Манфред подошел к Трибуле и взял его за руку.
– Она в Лувре?
– Там ее больше нет! Ее похитили.
– Похитили! – вскрикнул Манфред с дрожью. – Кто? Когда?
– Когда? Три дня назад… Кто? Не знаю. Сначала я подозревал короля, но… убедился, что он, по меньшей мере – в этом преступлении, не виновен.
– Похищена! Похищена! – Манфред возбужденно ходил по комнате. – О, я найду ее! А я, жалкий, подозревал ее!.. Да, да… найду ее, даже если мне придется весь Париж залить кровью и предать огню!
Он внезапно повернулся к Трибуле: