ТВари
Шрифт:
А далее – еще лучше…
На второй, на правой полосе, в подвале, в самом низу, – два откровенных снимка, на которых Агаша буквально висит на Мирском, прижимаясь своей стройненькой фигуркой к его жирному, явно нуждающемуся в липосакции пузу.
«Когда молодые со свадьбы отбыли в Шереметьево, где их ждал чартер на Таиланд, ведущие свадебного шоу Фролова и Мирский отправились праздновать свои многотысячные гонорары в «Сад Эрмитаж», где сорвали аплодисменты за медленный эротический танец»…
Да-а-а.
Дюрыгин имеет все основания негодовать. У него есть все объяснимые резоны быть в бешенстве.
Его Агаша, еще не сделав ни одного шага на реальном телевизионном поприще, уже начинает болтать лишнее газетчикам… и… и…
И вот тут-то Дюрыгин себя поймал на том, что есть еще и вторая сторона его состояния, вторая, не оправданная профессиональной составляющей, а идущая уже от ущемленного мужского самолюбия.
Как? Как она могла, еще не успев опериться, как она могла заводить роман? И не с ним, не с папой своим духовным, который вложился в нее, который создал ее из праха, из грязи ее создал, а с каким-то жиртрестом, с какой-то никчемной пустышкой – с пустобрехом Мирским с модного балабольского радио!
Вот, вот он – второй корень больного зуба.
Не профессиональное негодование, а обычная мужская ревность, что не с ним она ночку ту провела, не к нему прижималась, не его гладила по лицу.
Это что?
Валерий Дюрыгин вроде бы как влюбился в Агашу, что ли?
Это Людмила виновата, его бывшая спортсменка-пловчиха. Это она ему наколдовала.
Так бывает: кто-то скажет, мол, чего не обращаешь внимания, рядом с тобой такая красота обитает? Вот она тогда в баре и спросила его: спит ли он со своей протежейкой?
А он до этого ее вопроса и в мыслях такого не имел. А спросила – он и приглядываться к Агаше по-новому стал.
А что?
Может, и права Людмила?
Может, оно к тому и идет?
Агаша была готова броситься с останкинской башни вниз головой. Разговор у них с Дюрыгиным крепко-серьезный получился, душедробительный. Разрыв-душа разговор вышел. Такой, что слезы ручьем, как у клоунов на арене, когда у них слезы двумя струйками брызгают из трубочек, подведенных за ушами к глазам. Клоун жмет клизмочку в кармане, и две струи вырываются из трубок. А у Агаши слезы без трубочек и без клизмы естественным образом брызгали из глаз.
Слезы от страха. Слезы от стыда. Слезы от жалости. Страху дяденька Дюрыгин на нее нагнал самого-самого!
– Ты что о себе возомнила? – орал он. – Ты подумала, что ты уже совершенно самостоятельная, что ты, едва родившись, уже можешь сама в этом мире решать, что можно и чего нельзя?
Для разноса, для выяснения отношений, для того, чтобы сильнее запугать и придать этому трудному разговору максимум официальной строгости и значимости, он специально вызвал ее в Останкино и специально попросил Олечку, чтобы предоставила для разговора кабинет шефа, покуда Миша был в Италии на биеналле.
Дюрыгин сидел в качающемся кресле шефа, а она стояла посреди кабинета.
Пусть почувствует всю свою ничтожность и малость.
– Ты понимаешь, что ты своим глупым и несогласованным со мной поведением можешь порушить планы и перспективы нашего шоу-бизнеса?
Агашины высокие шпильки-каблучки неустойчиво утопали в дорогом мягком персидском ковре. Она то и дело теряла равновесие и вздрагивала, качаясь.
А он орал и шипел на нее:
– Что ты о себе такого надумала?! Ты уже себя великой актрисой возомнила, вроде Ирмы Вальберс или Анны Лиске? Почему ты себе позволяешь откровенный «чес» в виде этих халтур на свадьбах? Кто тебе это разрешил? Ты думаешь, эти свадьбы тебе за твой талант обламываются? Неужели ты не понимаешь, что это я! Я тебя раскрутил, и это мне, а не тебе решать, работать тебе на этих свадьбах или нет! Ты моя вещь, ты понимаешь это, дурья твоя башка? Я тебя создал, и это значит – ты мой инструмент, потому что это я в тебя вложился, это я тебя научил, это я тебя раскрутил. И это значит, что мне решать, а не какому-то там Мирскому – работать тебе на свадьбах или нет, «чесать» или нет…
А она не очень-то понимала. Потому что боялась. И его – дяденьку Дюрыгина – боялась и просто боялась упасть здесь на ковре. А он все орал.
– Ты своими идиотскими свадьбами ставишь под удар наше… Нет, не наше, а мое шоу. Ты размениваешься на дешевку. Я создаю великое предприятие, а ты размениваешься на дешевую халтуру! Что скажет Миша? Что скажут акционеры телеканала? Что скажут рекламные спонсоры, когда узнают, что ведущая нового шоу так себя задешево разменивает, за пятерку баксов на свадьбе?
И Агашу вдруг проняло. Ей вдруг стало ужасно стыдно. Ведь он правду говорит. Почему она не спросила его, можно ли ей брать заказы? Ведь когда с Абрамом Моисеевичем они работали, Дюрыгин предупреждал, что это только до определенной поры… Ах, она по недоумию подвела его! Подвела своего дорогого шефа…
– Простите, – лепетала Агаша сквозь слезы, – простите, я больше не буду… этих свадеб… не… будет…
– Но это еще не все, – грозно и с тяжелым металлом в голосе сказал Дюрыгин.
Он теперь не раскачивался, а покручивался в кресле слева направо, справа налево, при этом не отрывая немигающего взгляда от зареванного личика Агаши.
– Это не все… Мирский… Почему ты проводишь время с Мирским? Я когда тебя отдавал Ксютову на радио, я тебе что? Я тебе разрешал проводить время с Мирским? Неужели ты не понимаешь, дрянная ты девчонка, что личная жизнь артистки в период раскрутки ей самой не принадлежит? И что личная жизнь тоже является частью контракта? Ты что? Аура?
– Нет, нет, я не дура…
– Так что тогда? У тебя с ним что? Любовь?
Агаша сама не поняла, как у нее выскочило.
– Нет… Нет, не любовь…
И когда она произнесла эти слова про «не любовь», у нее вдруг будто что-то оборвалось внутри.
– Ну, так если не любовь, тогда я тебе запрещаю с сегодняшнего дня видеться с Мирским, и не только с Мирским, но и с другими мужчинами, поняла?
– По… по…поняла…
Не отводя от Агаши своего тяжелого взгляда, Мирский на ощупь вытащил из модного брезентового портфеля прозрачную папку с отпечатанным на нескольких листках текстом.
– Вот, читай и подписывай, – велел он. Агаша медленно приблизилась к столу.