Уроки
Шрифт:
Миронович кивнул, что следовало понимать: хорошо - и закрыл глаза. Костя подмигнул: иди, мол, сюда - и стал списывать в тетрадь показания разных термометров.
– Ну как? - спросил тихо.
– Зверь лютый!.. Не знаю, как ты с ним здесь...
Костя засмеялся:
– Миронович - очень сердечный человек. У него душа, как мамина, - такая добрая... Не обращай внимания: напускает на себя человек. Я давно уже заметил, что добрые люди стараются в обычных ситуациях быть суровыми. - Он пожал плечами: - Черт его знает, что за желание такое! Будь самим собой, и все! Э-э, что тут говорить... Миронович, как тебе сказать... Человек он добрый, его сердце добром по венчик налито. Но заметь: добро его не то, с которым человек на печи сухой, а в воде мокрый. Добро его жизнью выверено. Костя приглушил голос: - В войну Миронович разведчиком был, выполнял задание Ставки.
– Да ну! - искренне удивился Роман: ему никак не верилось, что вот такой "продукт номер один" мог быть разведчиком.
– Голубчик! Не знать таких вещей... Неужели никто в школе не рассказывал?
– Может, и рассказывали, но мне как-то не пришлось слышать, - ответил Роман и посмотрел на Костю: как он воспримет его слова.
– Понимаю: ты много пропускаешь, кое-как в школу ходишь, да? Признавайся, старик. Если откровенно, то и я когда-то не отличался особенным прилежанием. Теперь должен расплачиваться своим горбом. Мои ровесники инженеры, педагоги...
Роману почему-то не понравилось сказанное Костей.
– Ты же только что гордился своей профессией!
– Профессия у меня... чудесная, но... я лично еще ничего такого не сделал, еще ничего не сделал в своей профессии, старик.
Такое признание, видно, дорого стоило Косте, это сразу почувствовал Роман и подумал: молодец! И еще он подумал, взглянув мельком на сразу нахмурившегося собеседника, что он тоже должен быть откровенным. И он сказал:
– Учиться мне неинтересно.
– Глупости говоришь, - промямлил Костя, и Роман понял его так: далеко, мол, мы с тобой, старик, зашли, еще, чего доброго, скоро заплачем, как девчонки.
И они замолчали, встревоженные и настороженные. А Роману так хотелось рассказать этому простому говорливому парню о своих теперешних печалях, о своих тревогах, которые теперь приходят к нему часто, почти ежедневно.
В это время поднялся Миронович:
– Сбегай-ка, Костя, в лабораторию, пора уже.
Костя тут же исчез.
Роман остался один на один с Мироновичем.
На высокие, почти десятиметровые окна надвигались сумерки; окна темными, суровыми квадратами врезались в белые стены. Роман отметил это подсознательно. А сам думал: спросить бы старика об отце. Кто-кто, а Миронович наверняка на заводе всех знал и знает, работает ведь не один десяток лет...
"Нет-нет! Еще повторит то, что сказал Хома... Нет!"
Миронович поковылял от своей скамьи к столику, за которым только что сидел Костя, просмотрел записи, потом обратился к Роману:
– Ты чей будешь, хлопче?
Роман почувствовал, что бледнеет: вопрос - как выстрел в его мысли...
– Любарца... - ответил неуверенно, потом посмотрел старику в глаза, словно в них можно было прочитать все об отце, и повторил: - Ивана Любарца, который на вестонках стоял.
Ничего не изменилось на суровом, расчерченном морщинками, бледном лице Мироновича, и в глазах не изменилось, хотя... тень едва заметно промелькнула в них. А может, показалось?
– Ивана Любарца?
– Угу.
– Так тебя Романом зовут?
– Да, - удивленно подтвердил Роман.
Миронович молча кивнул и спросил:
– В класс какой ходишь?
– В десятый.
Заводские окна тем временем совсем почернели, на темных прямоугольниках рельефно выделялись рамы...
– Что-то сердито отвечаешь, - продолжал Миронович. - Наверно, школу надумал оставить.
– Нет, что вы! - засмеялся Роман. - Кто же позволит, сейчас среднее образование... знаете...
– А я подумал, может, хочешь на завод перебежать. Да и Костя что-то плел. Неправда, значит?
– Не-е-ет...
– Вот и хорошо. Учиться, дружок, надо. Учиться... - Миронович как-то жалобно вздохнул, подсел к столу. - По-настоящему учиться... У нас теперь инженеров много развелось. Придет такой, скажем, ко мне, взгляну я на него и сразу же решу, по-настоящему он ученный или не по-настоящему. Пусть он завод знает от резки до трясушки как свои пять пальцев, а я ему все равно скажу: не по-настоящему ты ученный. Веришь, нет?
Роман передернул плечами, потому что не знал, куда клонит старик.
– Не знаю, что вам сказать...
– Так не может быть. Подумай и скажи.
Роман засмеялся и сказал:
– Верю. Но... не знаю, правильное ли ваше мерило.
– Не знаешь или сомневаешься?
– Гм... наверно, сомневаюсь.
– Почему?
– Все же их учат профессии и ученость присуждают в... м-м... в заранее определенном кругу, давно определенном. Вы же как смотрите? На поведение. Как человек шагнет перед вами, как слово скажет. Я так думаю?
– Правильно думаешь! Только вот не пойму, почему сомневаешься... Интеллигент - какое слово! Вдумайся: ин-тел-ли-гент... Какая душа должна у него быть, какое сердце! Интеллигентность, дружок, не присуждают за знание профессии. Интеллигентность - это не профессия. А если только профессия грош цена нашим институтам. Верно, Константин?
Костя вышел из-за спины Романа, положил руку ему на плечо:
– И не спорь, старик. Наш Миронович в этих вопросах - сила! Там, внизу, тебя товарищ ждет. Домой уже собрался... А это возьми. Чайку выпьешь и нас с Мироновичем вспомнишь. - Костя засмеялся и ткнул Роману в руки небольшой газетный сверток.
Роман отклонил рожок газеты и заглянул внутрь: там сверкали кусочки белого-белого сахара. И он вспомнил: когда-то такими кусочками угощал его отец. Когда-то... семь лет назад...