Уроки
Шрифт:
– Ничего, я научу его любить правду! - тихо произнесла мать. В ее словах было столько решимости, что Роман вздрогнул.
– Что ты надумала, мама?
– Я научу!
– Мама, ты его не будешь преследовать!
– Преследовать? Его, проклятого, уже давно тюрьма дожидается. А ну, стой!
Остановились под фонарем. Мать принялась вытирать косынкой лицо Роману, приговаривая:
– Чтоб он на осине повесился! Чтоб его, окаянного, земля не приняла! Чтоб он лопнул, проклятый!
– Я, наверно, побегу? - тихо произнес Митька.
– Беги, - ответил Роман, ощупывая пальцами глаз, который весь заплыл. Только запомни: в школе о сегодняшнем ни слова!
– Как хочешь, - покорно ответил Митька и исчез в темноте.
– Ни слова? - вмешалась мать. - А черта лысого! Я его выведу на чистую воду, я до Москвы дойду!..
Роман только рукой махнул.
С матерью он в целом ладил неплохо. Иные придут из школы, книги на стол - и поминай как звали. Роман не такой. Он и дрова рубит, и двор подметает, и на огороде трудится. Пока мать с работы прибежит, он уже, смотри, и пол вымоет. Мать тоже работящая, поэтому в хате у них всегда прибрано, во дворе чистенько. "Хотя и без мужа живу, но у нас беда беду не потянула, - хвалилась не раз перед соседками Любарчиха, - без хозяина двор не плачет".
Слыша эти горделивые заявления родительницы, Роман только улыбался, гордясь и собой, и своей матерью.
Другая беда у Оксаны Любарец: уж слишком скуп сын на слово. Чтобы она услышала из его уст о каких-нибудь школьных новостях - такого еще не бывало!
Вот и сейчас. Пришли домой - молчит. Рассказал бы, ведь на сердце у него многое...
– Рома...
– Что, мама?
– Ты мне никогда ничего не рассказываешь...
Роман стоял посреди комнаты с рушником в руках. Отвернулся к окну:
– Ты мне тоже...
– Не понимаю...
И вдруг Роман спросил тихо, как о чем-то обычном:
– Скажи, мама, это правда, что мой отец от водки умер?
Мать стояла немного сзади, Роману не хотелось оборачиваться подчеркивать сказанное. Подошел к зеркалу и в нем перехватил ее испуганный взгляд.
– Кто это нагородил тебе? - спросила мать, стараясь быть спокойной.
Роман грустно улыбнулся. Хорошо, что мать не видела его улыбки.
– Мне каждый глаза этим колет...
– Каждый?.. - голос матери вздрогнул. Она еще стояла какой-то миг, затем села, закрыла лицо руками и заплакала.
Мать никогда так не плакала... Роман присел рядом с ней.
– Мама...
Она обняла его, стала целовать:
– Не верь, Рома! Не верь никому!..
Слезы катились по ее лицу, и от этих соленых слез заныли ссадины Романа, а еще больше - душа.
– Успокойся, мама!.. Прошу тебя...
– Твой отец... Он был честным и добрым человеком. Не верь никому!.. Какие же злые люди...
– Успокойся, прошу тебя... - повторял Роман, хотя ему хотелось и самому заплакать. Упасть матери на грудь и заплакать, как в детстве... Но детство ведь давно прошло... еще тогда, когда отца отвезли на кладбище.
Сидели рядом и молчали минуту, а может, и час, кто знает.
– Ты, наверно, есть хочешь, сынок, - нарушила, наконец, молчание мать. - Обед ведь и не тронул.
– Тогда не хотелось.
– А сейчас?
– Сейчас? Сейчас можно, если вместе.
Мать готовила ужин, а Роман сидел тихонько возле стола, делая вид, что читает. Книжки он совсем не видел, а видел свой класс, видел ребят и девчонок, которые удивленно разглядывают его поцарапанное лицо.
"Нет, нет, завтра в школу ни в коем случае идти нельзя!.."
ТУЛЬКО
Ну вот, приедут из облоно! Спецбригада... Старшим, ясное дело, Фок. Фок и с ним еще пять фокиков, которые и будут делать погоду. Залезут в каждую щель, каждую дверцу откроют, каждую буковку расшифруют...
Василий Михайлович сидел под вишней в большой тоске. Вокруг было тихо, по-осеннему ласково. Солнце садилось, его уже и не видно было за густыми желтыми листьями оно лишь угадывалось - лучики еще кое-где пробивались сквозь густое лиственное решето, удлинялись, утончались... Но разве Василию Михайловичу до всего этого, если перед глазами - маленькие люди, какие-то гномики, которые все выискивают и выискивают что-то в его хозяйстве?
Иванна Аркадьевна сидела напротив и любовалась окружающим миром. Глубоко в душе она считала себя поэтессой, недаром же когда-то ее стихи печатали в периодических изданиях. Потом она вышла замуж, а замужним женщинам не до стихов. Когда Виталька вырос и уехал от них в институт, можно было бы снова начать писать, но нет, не писалось уже. Разве что информацию какую-нибудь изредка напечатает в районной газете.
Вот она теперь и сидела в своем густо засаженном деревьями дворе и любовалась окружающим миром. О спецбригаде Иванна Аркадьевна еще не знала, поэтому была спокойна и безмятежна. Если кто из прохожих здоровался, она низко наклоняла голову и отвечала:
– Добрый вечер!
Василий Михайлович только в эти моменты поглядывал на нее, словно ото сна пробуждался. Наконец сообщил:
– Омский звонил.
Иванна Аркадьевна улыбнулась:
– Порыбачить собрался?
Инспектор районо Омский летом частенько наведывался к ним на рыбалку.
– Нет, - еще больше нахмурился Тулько. - Хорошо, что ездил с ним на рыбалку, теперь польза есть. Хоть слово замолвит при случае...
– Омский замолвит!..
– Как бы там ни было, а звонил. К нам комиссия едет. Спецбригада...
Иванна Аркадьевна побледнела, морщины разгладились на лице:
– Иван Иванович?
– Наверно... А впрочем, не знаю. И Дмитрий Павлович способен...
– Вот! По-моему вышло! Надо было тебе их не трогать.
– За двойки меня тоже по головке не погладят.
– У тебя Суховинский. Он завуч... У него бы, кстати, поучился, как в тени держаться.
– Хватит. Не об этом сейчас...
– Именно об этом! Он завуч, пусть и ссорится с учителями за успеваемость, пусть и отвечает.