Чтение онлайн

Это кричала Усатка, баба, страдающая припадками, от которых ее не могли излечить ни врачи, ни священники. Ее корчило и било об пол недалеко от Адама, на губах ее пузырилась пена, из живота ревел низкий, бычий какой-то голос: "Не крестись, не крестись, никто тебе не поможет". Люди в ужасе побежали из церкви.

Уходил Адам из церкви, не чувствуя на улице полуденной жары. Его знобило. "В нехорошую историю ты попал, Адам. Пропащее дело связываться с тем, что превышает человеческие силы и разумение. Ну его... Забыть и не думать".

Пришел Адам домой все-таки не с пустыми руками. Денег ему дал старик Сырцов, друживший еще с его отцом. Он сам окликнул Адама, когда тот проходил мимо его дома, половину которого занимала мастерская. Сырцов был гончар, последний гончар на Верхнем Валу. Они разговаривали в мастерской. Сырцов спросил, что Адам собирается делать теперь, после потери голоса, и предложил неожиданное:

– Смотри, учись. Ремесла у гончара не отнимешь. Работы много. Горшки нужны и цветоводам, и пчеловодам, и хозяйкам, и просто любителям. Кому не нужны горшки, у того нужда в вазах. Многие хотят иметь камин с изразцом.

Сырцов разговаривал, не отрываясь от круга, то и дело срезая новый горшок. Адаму нравилось в мастерской. Здесь было весело, празднично от живого огня в горне, от резмалеванных ваз, от ярких свистулек, от изразцов, на которых цвели сказочные цветы, от красок в горшочках: червени, зелени, белил... Но предложение Сырцова он не принял: "Я - в ученики?! Да он смеется надо мной. Ну нет, я лучше золото князя Славинецкого буду искать. Чем хуже дело всех остальных? Опасное дело? Пропащее дело? Кто знает, может, и так. А может, это единственный случай, шанс, который выпадает раз в жизни и не каждому. Мне открылось, и, значит, именно мне предоставляется возможность найти его золото".

Домой Адам пришел с продуктами, бутылкой красного вина и петухом-корольком. Этого королька продавал на рынке какой-то мальчишка. Петушок понравился Адаму с первого взгляда. Он был маленький, как игрушка, певучий, словно с медным горлышком, и, точно огонь, яркий и быстрый. Адам покрошил ему хлеба, а сам сел с вином за камень.

Солнце потухало, цвет заката был как цвет вина. Ласточки летали над головой неподвижно сидящего Адама. У них было гнездо в сарайчике. "Пой, и пройдет все на свете!" Адам смотрел на камень, пил вино и продолжал молчать. На весь Верхний Вал кричала матерщинница Катька Синячка, созывающая на ночь своих детей. Послышался дребезжащий голосок астматика Уткина, пением спасающегося от приступов астмы. Проехал на скрипучем велосипеде юродивый Алеша, он громко излагал какую-то чушь. Закричали мальчишки, дразнящие Митю Дикаря. Они всегда, если были в куче, не пропускали Митю равнодушно. Адам вышел за ворота и рыкнул на них. Митя был с козой, которую вел с пустыря. Тут же по улице выгуливала Линду дочка Инессы Павловны. Собачка потянулась обнюхать козу. Издали донесся крик:

– Клара, немедленно домой.

Адам успел сегодня сходить в милицию с сообщением о пропаже Корнея, а с Митей он решил поговорить после, когда вернется голос. Он сел опять за камень. "Пой, и любовь вернется к тебе!" Адам закрыл глаза и положил ладони на камень. Но из камня ему передался только холод. Он открыл глаза. Фонари уже зажглись на улице. Безносая морда каменной бабы, стоящей под яблоней, блестела на свету фонаря, как намазанная жиром. В руке баба держала чашу. Зимой Адам сыпал в чашу корм для птиц, а сейчас вылил из бутылки остатки вина.

Адам вышел на обрыв и посмотрел вдаль, за реку. Там, еще не совсем слившись с темнотой, чернела Старая Могила. Его потянуло туда, на место, где он потерял дар речи.

Курган был недалеко за городом, в получасе ходьбы от реки. Была уже ночь, когда Адам взошел на него. Вылетели охотиться, почуяв свою пору, ночницы - летучие мыши. Исчезла линия горизонта, граница между землей и небом. Исчезли очертания предметов, все растворилось, потонуло в бездонной тьме, в которой метановыми вспышками выныривали из-за степного горба фары машин, одолевающих дорогу. Курган дышал землей, отдающей ночи свое тепло и запахи. Адам сидел на кургане, и ему чудилось, что за спиной у него кто-то есть. Трудно было прогнать это чувство, вообразить, что там ничего нет, одно огромное голое пространство, ночная пустыня. Некое напряжение, чье-то присутствие ощущал Адам, кто-то молчал здесь тяжело. Скиф ли в могиле, удавленники ли, которых, может статься, и закапывали здесь, у могилы, кто-то еще, неизвестный, сам ли Адам, сидящий немым истуканом, чуждый и непонятный самому себе. Молчание было, какое бывает в доме с покойником.

Обвел вокруг себя взглядом Адам. Все, что он видел, - трава могилы, камень у дороги, памятник разбившемуся шоферу, сама дорога, ночная степь, все стыло в мучительном безмолвии, и собственная немота казалась такой же неразрешимой, как немота могил, камней, степи. О чем-то они хотят сказать, о какой-то тайне, которой не ведает человек, хотят изречь, но нет у них голоса. Все вокруг было безголосое, страдающее. Даже в пыли на траве, освещенной луной, планетой молчания, таились несказанная мука и жалость, взывающая: кто взглянет на меня, кто спросит за меня, доколе мне лежать мертвым прахом, где тот огненный ветер, что поднимет все косное и даст ему голос бури!

Глядел на камни, на траву, на пыль еще живой Адам, но что, у кого он мог спросить! Он сам томился тоской, которой нет имени. Адам поднялся и закричал во всю грудную силу. Звук, извергнутый им, был дикий, гулкий, страшный. Он закричал как последний могучий зверь из вымирающего рода, для которого уже нет ни самки, ни соперника, уже не на кого истратить нежность и ярость своей силы. Беспредельное молчание степи и неба было ответом его крику. Велика была немота Адама, велика утрата. "Проклятый горбун! Всего твоего золота недостаточно... Но хотя бы частью ты возместишь мне ущерб. Только вот - с чего начать? Here is the question. Вот в чем вопрос".

* * *

"С чего начать? Как практически приступить к делу?" Так Адам стал кладоискателем, увеличил собою число верящих, что в Шумске и окрестностях его захоронено достаточно всяких кладов, надо только искать. И вера эта, следует признать, время от времени подтверждалась какой-нибудь находкой.

Шумск был город с долгой, многовековой историей, он стоял на пограничье леса и степи, на пограничье, в прошлом, Москвы, Польши, кочевого и мусульманского юга, а жизнь пограничья - это война и торговля, это богатство, которое часто зарывалось в землю и осталось там навсегда.

Шумск стоял на путях из Москвы в Константинополь и Палестину, из Польши в Крым и Персию. И всякий проходящий и проезжающий этими путями задерживался в Шумске, посередине своего странствия, чтобы помолиться, оставить лепту на храм или попировать хорошенько, облегчить свой кошель перед дорогой через степь - Дикое Поле, где человек, завидев издали другого человека, хватался за оружие или спешил скрыться, уверенный, что он видел врага, где путники, кроме нападений беззаконных татар, ногайцев, казаков, должны были еще опасаться степных пожаров, туч саранчи, отравляющей воды и выедающей траву до корня, хищных зверей, суховеев, обжигающих гортань и глаза, мутящих рассудок.