Чтение онлайн

Технарь, не дожидаясь приглашения, ухмыльнулся во весь рот:

— Во второй машине оператора контузило знатно. Япошка подсуетился, гранату под борт закинул, вот её и тряхануло со стороны парня. А в остальном — всё при нас, строй держим. Техника цела: краску ободрали, где-то вмятины оставили, да броню-то не пробили. Так что воевать можем.

— Слушай, — я прищурился на него, припоминая недавний бой. — А как вы с «Бочкой» разминулись? Я видел, как она в нас залп всадила. Впервой в жизни глядел, как магические щиты на машинах работают. Признавайся, ты что ль из этих… колдунов великих?

— Да каких там «великих», остуди пыл, — отмахнулся Щербак, усаживаясь прямо на землю рядом со мной и протягивая ещё одну папиросу. — На моторе стоит контур магический. Пилот своей силой его разжигает, заклятие накладывает, а потом лишь поддерживает. На движке усилители стоят — они за щит отвечают, контур отдельный, наружный. Ежели щит перегрузишь — он на перезарядку уходит. Пилот, как остынет, снова запитать может, а там контур щита у движка подсосёт — и опять как новенький. На наших «Скоморохах» защита минут десять стынет, если контур целый и выбили только сам щит.

Он прикурил и виновато добавил:

— Слушай, ты это… извиняй, что я так. Бросил тебя там. Думал — всё, хана тебе пришла, не успели, мол, вместе толком повоевать.

— Да я с пониманием, — я взял папиросу, глубоко затянулся — гадость несусветная, а всё одно — в голове от неё яснее стало. — Я-то больше за вас переживал: как бы вас там взрывом по всей кабине не размазало.

— Ну, тут ты в самую точку попал, — усмехнулся технарь, выпуская сизый дым. — Прилети снаряд на вершок точнее, выскребали бы нас изнутри ложкой, да в котелке хоронили. Шагоход-то бронирован, спору нет, да против полевой артиллерии всё одно — жестянка. Эх, зайди мы с другого краю — я б его торпедами накрыл, в клочья. Но тогда б нас пехота с домов гранатами закидала, поминай как звали. У меня-то сто сорок снарядов ушло, у других не меньше. Славно мы сегодня, брат, постреляли!

— Зато ферма наша, — согласно кивнул я и довольно усмехнулся, глядя на поручика, что досель помалкивал. Щербак, заметив его молчаливость, без слов протянул и ему папироску. Я аж изумился: — Да сколько ж их у тебя? Ты что, всех тыловиков в карты до нитки раздел, и они с тобой табаком расплатились?

— Никак нет, по нормам довольствия положено, — довольно ухмыльнулся поручик, выудив портсигар и демонстрируя аккуратный рядок из десятка уже скрученных папирос.

— Жируете, суки, — рассмеялся я и откинулся назад, гулко ударившись затылком о холодный стальной обод колеса. Сталь эта, грубая да надёжная, пришлась моей тяжёлой голове по нраву, и я так и остался сидеть, не обращая внимания ни на ноющую руку, ни на пепел с папироски, что сыпался на пересохшие губы, слегка их прижигая.

Мы выиграли этот бой. Теперь задача ясна: удержать ферму до ночи, пока резервы подтянутся. А там — пускай пехота голову ломает; у них тут артиллерии прибавилось, сумеют отбиться. Да и «Бочку» трофейную на базу тащить придётся, негоже добру пропадать. Вокруг столько тел, столько суеты, а мне… мне до того стало всё равно, что и шевельнуться нет мочи.

Прошло от силы минут двадцать, как отгремели последние выстрелы зачистки. Пехота, не теряя времени, принялась за лопаты — надобно вгрызаться в землю, укреплять позиции, пока супостат не очухался. Подтянувшийся третий взвод занялся делом невесёлым, но нужным: собирали убитых да свозили трофейное добро. В одной из крайних изб споро развернули склад: сваливали в кучу винтовки, ящики с патронами да снаряды.

Я прохаживался по улице, приглядываясь, как бойцы окапываются, как споро ворочают тяжёлый чернозём. Всюду стоял густой, липкий дух недавней сечи: смердило опалённым мясом, едким пороховым дымом да кислым запахом жжёной взрывчатки. Впрочем, это тяжёлое, сладковатое дыхание смерти вовсе не казалось мне омерзительным. Напротив — оно будоражило кровь, мешалось с парами пироксилина, вызывая странное состояние восторженной прозорливости, какое бывает лишь после удачного дела, когда враг разбит, а свои — вот они, живы, хоть и притомились.

Когда к нам подошли резервы, с ними объявился и штабс-капитан — видать, заместитель батальонного или командир соседней роты. Появился он, скажем прямо, нагло. Прибыл на справном коне, с эскортом из прапорщика да десятка молодцов. Все как один чистенькие, отглаженные, сапоги — блеск, словно не на передовую приехали, а на парад в столицу пожаловали.

— Я всегда держался того правила, что всякому виднее, где ему своей головой рисковать. Посему и не стал препятствовать, когда поручик решил идею свою в жизнь воплотить, — невозмутимо отбивал атаки штабс-капитана наш Щербак. Тот, не скупясь на крепкие слова, допытывался, с какой стати мы устроили такой лихой налёт на ферму.

— Вы же, идиоты, хоть разумеете, что фланг нам оголили?! — бесновался гость, брызжа слюной. — Живо, я сказал, возвращайтесь на исходные позиции!

— Помилуйте, господин штабс-капитан, но ведь не далее как вчера я получил строгий приказ: ферму штурмовать! — подпоручик, доселе молчавший, вспыхнул и начал было оправдываться.

— А сегодня, малый, приказа на штурм не было! — не унимался гость, не желая слушать. — Ваша задача была ясна как божий день: провести разведку да, ежели представится случай, артиллерию вражью уничтожить. Батарею выбили — молодцы, «Бочку» вражью в хлам разнесли — и вовсе красавцы, почёт вам и слава. Только вот позиции оставлять команды никто не давал! Шагом марш назад, на холм, исполнять!

Спор этот длился долго, почитай, добрых полчаса. Три офицера, сгрудившись, тыкали пальцами в карту, что-то горячо доказывая друг другу. Наконец, позвали и меня — как главного зачинщика всей этой спонтанной авантюры. Когда штабс-капитан, водя перстом по бумаге, с апломбом вопросил нечто навроде, «почему мы, мол, в том проходе влево не свернули», я окончательно уразумел: хаос боя, где не осталось ни «лева», ни «права», а лишь голая жизнь да смерть, — выше его штабного понимания. Для него война — это план на бумаге, для меня же — страстно переживаемая действительность. Я так и ответил: шёл туда, где смерть не настигла, спасая шкуру от вражьего свинца.

— Иди ты к чёрту, штабс-капитан, — спокойно, без тени страха, бросил я, окинув его презрительным взглядом.

— Вахмистр! — взревел тот, побагровев, и судорожно рванулся к кобуре. Но я, человек бывалый, оказался проворнее: прежде чем он пальцы на рукоять наложил, кинжал уже в его горло упёрся, холодной сталью кожу прижал.

— А ну, слушай сюда, ваше благородие, — прорычал я, глядя ему в глаза. — Командовать ты будешь у себя в тылу, там, где тебя за чины да лампасы боятся и уважают. А здесь ты — пришлый. Приехал весь такой нарядный, чистый, сапоги — зеркало. А у меня кубанка японской пулей прошита, на шашке моей с десяток душ сегодня осталось. Я сам вражью «Бочку» в спину поразил из пушки, которую в бою вырвал. А ты теперь, весь такой важный, тычешь мне в карту, мол, кровь здесь пролита зазря, ибо приказ вчерашний устарел? Ну так я тебе повторю: иди ты к чёрту, штабс-капитан. Мы тут, ежели не понял, воюем, а не бумажки в штабах отписываем.