Чтение онлайн

Харб легонько толкнул меня локтем в бок, но я еще только набирала обороты.

— Помимо своих явных эмоциональных проблем, убийца еще и феноменально глуп. Единственная причина, по которой он еще на свободе, — это его везение дурака, а еще обыкновенная трусость: при всяком открытом противостоянии он удирает как заяц. Я полностью рассчитываю, что совместными усилиями чикагской полиции и ФБР мы уже очень скоро упрячем его за решетку. А теперь задавайте вопросы.

Интервью прошло хорошо. Когда оно закончилось, я также добавила, что убийца мочится в постель, обозвала его импотентом и сообщила, что, когда мы придем его брать, он, вероятно, будет ковырять в носу. Я пояснила, что не питаю к нему злобы; скорее чувствую жалость — как к бешеной собаке. Когда меня спросили, не боюсь ли я, что он откроет на меня охоту, я рассмеялась и сказала, что он слишком напуган, чтобы предпринять вторую попытку.

При этих словах зазвонил мой сотовый телефон, и у меня возникло вполне четкое мнение, кто бы это мог быть. Извинившись, я завершила интервью и, прежде чем ответить, отошла от толпы в сторонку.

— Дэниелс.

— Почему вы не посоветовались со мной, прежде чем в живом виде показываться на пяти каналах?

Капитан Бейнс.

— Так я выглядела живой? И как впечатление? Голос звучал не пискляво?

— Впечатление такое, что вы его провоцировали. Дешевая психология — это не тот метод, с помощью которого можно раскрыть крупное дело, о котором кричат все СМИ.

— Вы оставили меня ведущим следователем по делу, капитан. А это тот способ, которым я собираюсь его вести.

— А когда этот тип угробит еще дюжину людей, взбесившись, что вы назвали его маменькиным сынком, и на нас посыплются судебные иски — как, по-вашему, мы долго продержимся на этой работе?

— Я провоцирую его начать на меня охоту. Единственный человек, которого я подвергаю опасности — это я сама.

— А если вы его не поймаете? Вы только что объявили во всеуслышание, что скоро упрячете его за решетку.

— Я его поймаю.

— Если нет — пеняйте на себя.

Он повесил трубку. М-да, за два дня два разговора с Бейнсом. Может, как раз хороший момент просить его о повышении?

— Джек… — Меня догнал Харб. После того как я ушла со сцены, репортеры ухватились за моего напарника, задав нему несколько вопросов. — Знаешь, что ты только что разворошила осиное гнездо?

— В надежде, что оса вылетит. Можешь оказать услугу хромой девушке?

— Конечно. Ты же угостила меня обедом.

— Видишь мой «хвост»? — Я кивнула в сторону двух копов в штатском, следующих за нами на расстоянии двадцати футов. — Если они еще хоть чуток приблизятся, то уткнутся в меня носом. Попроси их осадить.

— Будет сделано.

Бенедикт неторопливо, вразвалочку подошел к ним и провел ликбез по искусству ведения слежки. Чтобы сгладить впечатление, я одарила их широкой улыбкой и ободряюще выставила вверх большие пальцы. Не хотелось обижать парней, оберегающих мою жизнь.

Харб отвез меня домой, заехав по моей просьбе в офис Армии спасения, где я собиралась заменить свою антисептическую алюминиевую больничную трость на что-нибудь более утонченное. Я нашла отполированный кусок орешника, удовлетворивший моим запросам.

— Очень изысканно, — похвалил Бенедикт.

— Нам, дамам из хорошего общества, потребно только самое лучшее. Одолжи мне пятьдесят центов, чтобы я могла ее купить.

Он порылся в карманах и пожертвовал в пользу неимущих требуемую мелочь, а затем настоял на том, чтобы доставить меня до дому.

— Если ты рассчитываешь на нежный поцелуй на ночь, то я тресну тебя своей тростью.

— Просто хочу удостовериться, что ты сможешь справиться со своей охранной сигнализацией.

— С каких это пор пуля в ногу делает человека слабоумным?

Но я не смогла справиться с охранной сигнализацией, так что Харбу пришлось показать мне.

— Сначала нажимаешь зеленую кнопку, потом на код.

— Спасибо. Хочешь чего-нибудь выпить?

— Не могу. Сегодня воскресенье. Я ждала дальнейших объяснений.

— Вечер лазаньи, — пояснил Бенедикт. — Должен идти домой.

— Что ж, увидимся завтра, Харб. Еще раз спасибо.

— Отдохни немного, Джек.

Он оставил меня наедине с моей пустой и безмолвной квартирой. Сотрудники лаборатории забрали половину моих вещей, включая телефонную трубку, что избавляло меня от необходимости снимать ее с рычажка. Свободная пресса не испытывает моральных колебаний по поводу круглосуточного вмешательства в чужую частную жизнь.

Кровь в моей ноге так пульсировала, словно там имелось свое самостоятельное сердце. Я доковыляла до спальни, разделась и потерянно застыла.

Ужас и отвращение вместе с мурашками стали наползать на меня.

На матрасе все так же оставалась моя засохшая кровь. В стене по-прежнему зияли дырки от пуль. Дверь стенного шкафа была закрыта, и меня охватил иррациональный страх, что Пряничный человек до сих пор прячется там. Я понимала, что все это глупо и по-детски, но страх не уменьшался.

Я заставила себя отворить дверь шкафа и так и оставила ее открытой. Потом собрала всю, до тряпки, одежду из шкафа и приготовила ее в химчистку. У меня не было желания надевать ничего, к чему он мог прикасаться.

После этого приняла четыре таблетки тайленола, забрала одеяло и пошла спать в кресло-качалку.

Ну, то есть сделала такую попытку.

В квартире было слишком тихо. Так тихо, что я слышала собственное дыхание. Так тихо, что, когда за окном просигналила машина, я чуть не описалась со страху.

Я включила весь свет и врубила телевизор, чтобы быть не одной. По телевизору шла программа Макса Трейнтера — местное мыльное ток-шоу примитивнейшего уровня. Тогда как другие шоу для поддержания зрительского интереса полагались на мелодраму, Трейнтер выбрал своим коньком непреходящие ценности эмоционального шока и силового столкновения. На съемочной площадке в студии постоянно присутствовало шестеро вышибал, призванных не давать приглашенным бить друг другу морду. Но тем все равно удавалось по нескольку раз за программу затеять идиотскую потасовку.