Чтение онлайн

— И вот ещё что… — понижаю голос. — Сегодня ночью убили моего тестя.

Здесь лечила монументом застывает, челюсть у него отпадает, но я вид делаю, что ничего не замечаю.

— Жена моя в истерике дикой, — продолжаю. — Ей бы чего-нибудь успокаивающего ввести. Сильного, но такого, чтобы завтра за гробом могла идти и вести себя пристойно. Есть такой препарат?

Лечилу только на кивки и хватает.

— Вот и отлично, — треплю его по плечу. — Сам понимаешь, что это — только для твоих ушей. Привезут тебе лекарства для пацана, тогда и для Алисы закажешь.

Выхожу из домика, вижу, у особняка «тойота» тёмно-синяя стоит, и Олежка возле неё вышивает, по сторонам поглядывает. Что пёс дворовый, хозяйское мясо слопавший. Вот уж кого пристрелил бы без зазрения совести — не люблю таких, кто и нашим, и вашим готов служить. Жаль лимит на трупы, как сказал в своё время Бонза, на сегодня исчерпан.

Замечает Олежка меня и, что с цепи сорвавшись, навстречу метётся.

— Борис Макарович, — начинает скулить ещё издалека, — меня тут вчера против моей воли заставили…

— Нишкни! — обрываю его скулёж. Окидываю взглядом убийственным с головы до ног, и он, по-моему, в штаны себе делает.

«Да чёрт с тобой, — решаю про себя, — живи».

— Зайдёшь сейчас к «бухгалтеру» нашему, — бросаю хмуро, — возьмёшь под расписку пять кусков. Затем заберёшь из этого домика бабу со списком и в город мотнёшь, шмотки покупать. Приедешь назад — до цента рассчитаешься. И не вздумай намылиться — под землёй найду! Понял?

Здесь я морду строю свирепую и такого страху на Олежку нагоняю, что и не пойму, то ли кивает он мне в знак согласия, то ли дрожь его бьёт.

— Так понял?! — переспрашиваю.

— П-пон-нял…

— Тогда чеши… Нет, стоп! Где комната Александра находится?

— В ос-собняке… На п-первом этаже… Уг-гловая…

— Свободен.

Стартанул Олежка, что заяц шустрый стрекача дал.

Захожу я в комнату к Сашку и впервые вижу его «вумат» пьяного, но так и не уснувшего, бодрствующего. Сидит он на тахте, локти на столе, ладонями голову охватил и бормочет что-то невразумительное. Вроде как сам с собой беседу ведёт. На полу одна литруха пустая валяется, на столе вторая, изрядно надпитая, стоит. А из закуси лишь огурцы солёные в тарелке киснут. Пьёт, как кумекаю, по-чёрному.

— Александр! — окликаю его.

Замолкает он, поднимает на меня глаза мутные, и вдруг в них искра разума проскальзывает. Вскакивает он, быстро доверху стаканяру наполняет, по-офицерски во фрунт вытягивается, локоток под прямым углом выпрямляет и тост провозглашает:

— Le roy est mort — vive le roy!* *Король умер, да здравствует король! (фр.)

Залихватски стакан залпом в себя опрокидывает и тут же, как стоял прямо, так прямо на тахту и заваливается в отключке полной. Сморил его сон наконец-то.

А я стою что болван и не знаю, то ли он меня матом по-иностранному куда послал, то ли честь своим тостом оказал. Хрен поймёшь этих дипломатов недоделанных…

Свалилась на меня империя Бонзы что снег на голову посреди лета. И что с ней делать, как управлять, не знаю. Два дня, пока Пупсик в коме пребывал, я умный вид на морду напускал, а сам себя дурак-дураком ощущал. И вижу по глазам ближайших сподвижников Бонзы, что ни в грош они меня не ставят и за моей спиной потихоньку наследство начинают растаскивать, но ничего поделать не могу. Глядишь, через пару недель гол как сокол останусь. Вот так и распадаются империи, поскольку я против Бонзы, что Ельцин против Сталина. Гонору-то много, а вот чегой-то, чтоб державу укрепить, не хватает. Новобранцем себя чувствую, которого первый раз в танк посадили и, ничего не объяснив, приказали танк завести и в атаку идти. А какая атака, какой бой, когда танк посреди города стоит, жилые дома вокруг, люди мирные ходят, машины гражданские туда-сюда снуют? Благо я, в отличие от Ельцина, за рычаги беспорядочно не дёргаю, жду, когда Поводырь мой оклемается. А то таких дров наломать можно, потомки ни в жисть не расхлебают, как сейчас, после нашего дерьмократического режиму…

Клерки там разные вокруг меня суетятся, в уши жужжат, мол, совещание необходимо провести, как в нынешних условиях «империей» управлять, но я от них, что от мух, отмахиваюсь. Не до того, выкручиваюсь, недосуг. Вот «папаньку» земле предадим, тогда и делами мирскими займёмся.

А сам то и дело к Пупсику наведываюсь — не пришёл ли в себя? После лекарств, что лечила ему ввёл, порозовел мой пацан, успокоился, как понимаю, из комы вышел, но спит сном беспробудным.

Тут ещё одна напасть: чуть ли не с раннего утра «фазенду» менты, омоновцы да эфэсбэшники заполонили. Снуют по всем закоулкам, вынюхивают, выспрашивают, в каждую дырку носы поганые суют. Меня с полчаса вопросами каверзными охмуряли — еле выкрутился, мол, горе у меня, после похорон разбираться будем.

Хреново со всех сторон получилось. В столь ответственный момент обоих своих самых верных соратников лишился. Пупсик спит, а Сашок в запой крутой ушёл — только в двух состояниях и находится: когда бодрствует — сам с собой по-иностранному белькочет, а как вырубается — во сне мечется и отборным матом по-нашенски сыплет. Водки я его, естественно, не лишаю, а то в трезвом виде, глядишь, рассудком тронется. Вот пацан проснётся, тогда и Сашком займёмся.

Пришлось мне самому мозгами раскинуть да кое-чем безотлагательным заняться. То бишь Алисочкой ненаглядной. Как разумею, Пупсик в семейных узах ни фига не рубит, охомутал нас браком, но на основе чего он союз наш освятил, чёрта с два кто поймёт. Что не по любви, это и коню ясно, — ишь, что она мне в гостинице отпела! А ежели по расчёту, так это только с моей стороны — ей-то какая выгода? Поэтому поменял я «секьюрити» её личных на ребят своих, да ещё Женечкой с Валентином охрану усилил. А чтоб, значит, на людях Алиска ничего не отчебучила, лечила её какой-то пакостью по самую завязку так накачал, что она два дня лунатичкой ходила. Морда отрешённая, глаза потухшие, на вопросы не отвечает, зато все команды, что на похороны надеть да как и куда идти, беспрекословно выполняет. Одним словом, милей жёнушки нет. Просто любо-дорого посмотреть на этот образец скорби мировой.

А на похоронах кого только не было! «Шишка» «шишку» из мэрии да обладминистрации по своей величине затмевает. Пока у гроба стоял, как зятёк покойничка соболезнования принимая, у меня чуть ладонь не отсохла с ними ручкаться. И ведь чувствую, что ни один из них искренних слов не сказал. Морды у всех значительные, согласно моменту торжественно-сочувственные, но, как просекаю, внутри у каждого кровь на радостях, что «бугра» такого завалили, клокочет. Им впору не в траурной процессии чинно шествовать, а в пляс пускаться. Небось, каждый про себя думает, что без гнёта Бонзы во всю ширь самостоятельно развернётся. Как же, ждите. Надейтесь. Теперь под мою дудку плясать будете — я вас покруче, чем Бонза, в бараний рог скручу.

Апофеозом соболезнований две телеграммы правительственные оказались. Одна — от министра внутренних дел, вторая — от самого президента. Мол, скорбят «оне», что столь яркую личность в расцвете сил грохнули, а посему приложат все силы, чтобы виновников найти и наказать. Ну, это понятно, не впервой им лапшу на уши толпе вешать да обещаниями кормить. На это они мастаки. А вот, скажем, чтоб корабль какой-нибудь по случаю соответствующему окрестить именем выдающегося строителя капитализма, павшего от рук наёмного убийцы, так здесь кишка тонка. Между прочим, клёво звучало бы: сухогруз «Бонза» — теплоход и человек. Аккурат в исторической традиции. Ордена-то президент, пожалуй, поболе чем при совке раздаёт, мог бы и другие традиции поддержать. Да и дешевле казне обошлось бы — ведро краски, и всех делов.