Чтение онлайн

— Что пить будете? — спрашивает. — Водку, коньяк?

— Водку, — безапелляционно утверждаю. И, хоть и так всё ясно, вроде как пробный шар швыряю: — А себе — что хочешь.

Достаёт она и водку, и коньяк, через столик напротив меня наклоняется и начинает бутылки в зажимах у иллюминатора закреплять. И тут такой дух её тела свеженького, чистенького да молоденького меня шибает, что хмелею почище, чем от стаканяры. Не удержался я тогда, облапил её за бёдра и на колени к себе самым наглым образом водрузил.

Нет, не вырывается, а жеманно так плечиком поводит и говорит:

— Борис Макарович, мы так не взлетим. Мне ещё люк закрыть нужно, проверить, все ли пристегнулись, и командиру о готовности пассажиров к полёту доложить.

— Ладно, — отпускаю её с неохотой. — Делу — время, а потехе — не меньше часа.

Встаёт она с моих коленей, отряхивается, что курочка, улыбкой многообещающей одаривает и исчезает за переборкой.

Перевёл я дух, в иллюминатор от нечего делать поглядел, как там техник аэропортовский на поле перед кабиной пилота руками помахивает, на столик взгляд перевёл. Дёрнуть ещё, что ли? — думаю себе, хотя в голове уже плывун небольшой наблюдается — за столом праздничным с Пупсиком под его закусь бесподобную всё-таки пузырь целый незаметно оприходовал. И вначале вроде ничего было, но как за тело женское младое подержался, так хмель наружу вылезать стал.

Вижу, водочка смирновская, а вот что за коньяк? Этикетка вроде французская, но бутылка почему-то прозрачная, а не чёрно-матовая. Впрочем, соображаю, настоящий, наверное. Мне-то раньше всегда подделку польскую подсовывали, почему к коньяку у меня и предубеждение стойкое.

И дёрнула же меня нечистая! Беру бутылку и стаканяру наполняю. Думаю, отхлебну глоток-другой, по-светски так это, в ожидании встречи «деловой». К тому же, в Европу лечу, привыкать к этикету надо. Налить-то налил, а вот стакан с донышком металлическим от столика оторвать не могу. Двигаю по столу намагниченному туда-сюда, а поднять да ко рту поднести — ну никак. Подвигал-подвигал, осерчал, набок стакан чуть завалил, оторвал-таки от стола, но на колени себе ненароком плеснул. И тогда, в запале да с расстройства, забыл о своём намерении светском и по привычке одним махом всю стаканяру в себя и засосал.

Пошёл коньяк в организм за милую душу, мягко так это по горлу скользнул, я и не почувствовал. Только ощущение во рту букета ароматного тонкого и осталось. Что же это за коньяк, удивляюсь, ежели он клопами не пахнет? Тем временем тепло весёлое по телу разливаться стало, в голове приятственно зашумело, и меня всего счастье вселенское охватило.

А вот сейчас и милочка моя придёт, думаю блаженно… И напрочь вырубаюсь.

Прихожу в себя от страшной головной боли. С трудом разлепляю веки, вижу, стюардесса надо мной склонилась, за плечо трясёт, в лицо пристально смотрит, а губы у неё двигаются.

— Не слышу! — сиплю я и головой мотаю. Ощущение такое, будто в уши кто микрофоны от плейера по самое некуда вбил и на полную катушку атмосферные помехи транслирует.

— Сглотните! — словно сквозь вату плотную доносится голос стюардессы.

А у меня горло перехватило, и не то, что сглотнуть, сказать ничего не могу, одно сипение изо рта и вырывается.

Видит она такое дело, в стакан минералки наливает, мне протягивает. Влил я воду в рот, но она, зараза, стала в гортани жижей болотной и дальше не идёт. Даже наоборот — что-то из желудка назад просится и воду изо рта что пробку вытолкнуть норовит. Короче, не тот напиток, не для настоящих мужчин.

Попытался я выплюнуть воду — ан, тоже не получается. Горлянка абсолютно не работает. Во, дела! Во, в переплёт угодил!

Перевешиваюсь тогда через подлокотник, рот открываю, и вода сама выливается. А я тут же, не мудрствуя особо, хватаю бутылку водки, голову запрокидываю и прямо из горла — не хрен больше со стаканами аэрофлотовскими экспериментировать! — в себя влагу божественную вливаю.

Как кто меня за кадык, что за ружейный затвор, в сердцах дёрнул! Таким глотком полпузыря водки в меня вошло, что вместе с лавиной этой и затычки ушные в желудок по счёту «раз» блымснули. Только ощущение от несуществующих проводков плейера, леской рыболовной туго натянувшихся при глотке, в ушных проходах осталось. Подозреваю, будь у меня одно ухо, то через него в желудок и сам плейер воображаемый втянуло бы.

— Ух! — перевожу дух. — Чего это со мной приключилось?

— Это от перепада давления при наборе высоты, а затем снижении самолёта, — спокойно объясняет стюардесса.

— Ладно, — начинаю в себя приходить. — Сама понимаешь, что я сейчас не в форме, — откровенничаю. — Вот как через полчасика оклемаюсь, тогда мы с тобой и погудим знатно.

Тут она глаза круглые делает и говорит:

— Я, вообще-то, не против. Однако, Борис Макарович, мы уже приземлились, ваши сопровождающие таможню прошли, вас ждут.

Я очумело в иллюминатор выглядываю. Лётное поле бесконечное — чуть ли не до горизонта, громадные суперлайнеры на нём стоят, среди которых наш самолётик букашкой никчемной затерялся. И хоть ни здания аэропорта, ничего другого, кроме лайнеров, особо впечатляющего не вижу, всем нутром, с водкой в нём булькающей, понимаю — я на земле французской. Во, блин!

Перевожу глаза на стюардессочку, пару раз туда-сюда взглядом по округлостям аппетитным прохожусь — однако ничего меня не возбуждает. Ноль эффекту. Никакой реакции ни мужского начала, ни мужского конца — аут полный.

— Эх, жаль! — говорю искренне. Ежели бы хоть одна клеточка во мне откликнулась, ждали бы меня «сопровождающие» до завтрашнего утра.

— Дела, дела… — уже фальшивлю. — Ничего, милашка, на обратном пути мы всё наверстаем.

Встаю с кресла, подмигиваю ей на прощание и направляюсь к выходу.

Да уж, французская таможня — не наша! Не знаю, чем я им не по душе пришёлся — то ли тем, что под хмельком хорошим, то ли полное отсутствие багажа насторожило, — но мурыжили они меня долго. Это у себя в городе я король — кого угодно куплю, кого угодно в грязь втопчу. Здесь порядки иные: хоть и капитализм махровый, однако перед законом все равны, разве что президент наш без обыска границу воздушную миновать может. Меня же и просвечивали, и обыскивали, и раздевали, и отпечатки пальцев снимали… Видать, Бонза им здесь основательно нагадил, если с «зятьком» так обращаются.

Наконец не выдержал я, Пупсику о помощи взмолился. Может, врал он всё насчёт расстояния, иначе почему в самолёте мне не помог, когда уши напрочь заложило?

Пупсик не отозвался, однако по доселе пасмурным и замкнутым мордам таможенников, вдруг приветливостью неожиданной расцветшим, понял: начал малец им «лекцию читать» об уважении к моей персоне. И минуты не прошло, как в комнату, где таможня французская мне шмон устроила, какой-то хмырь штатский заметается, паспорт возвращает, извинениями на ломаном русском рассыпается. Мол, обознались-де они, меня за разыскиваемого Интерполом известного мафиози российского ошибочно приняли.