Чтение онлайн

— У твоего народа нет литературы, — заметил он вместо того, чтобы строго спросить, что за чёртову Porta Potty тот устроил, как дубайский шейх с продажной эскортницей.

— Как и взаимоистребления, — кивнул ноль-первый, отирая морду от слёз, — как и социального неравенства. Но кое-что общее у-у нас с вами имеется: это беспрекословное принятие обязанностей и чу-увство долга перед обществом.

Натан опять пощупал цефалот, поражаясь тому, какие холодные у него пальцы.

— Исигуро задумывал книгу как обобщенную метафору человеческой жизни.

— Жизни в целом, — ноль-первый поднял перепончатый пальчик, — от того я и плачу-у. Очень трогательно.

— Ты связался с хранителями? — спросил Натан. — С тровантом, или чем там ещё? Ты же собирался?

Ноль-первый укоризненно взглянул на него заплаканными глазками.

— Я тебе о высоком говорю, о подобии наших рас через ду-уховность и Первотворцов, — произнёс он недовольным тоном, — а ты о мелочах. Нет, у-услышал только обрывки, архаики и локатор глу-ушат, большие колонии хранителей недосту-упны.

Натан осмыслил и разозлился.

— Это значит, что ты насрал мне на голову просто по приколу? И я теперь ходить буду с этим, — он коснулся торчащего паразита, — и вечной мигренью просто так?

— Не ходить, а добираться, — микропоп покивал пухлым пальчиком.

— Куда ты собрался меня тащить?

— Если Хранители не иду-ут к Бодхисаттве, — произнёс малыш, поднимаясь на задние лапки и делая неуверенный шажок, первый на памяти Натана, — Бодхисаттва сам пойдёт к Хранителям!

Звук родился такой, словно в них летело пушечное ядро. Еле слышный поначалу свист с каждым мгновеньем крепнул. Натан не уловил «выхода», однако чуткие, усиленные цефалотом уши выделили звук летящего снаряда из фонового шума леса и вечной переклички невидимых птичек в малыше и девушке.

— Ложись! — крикнул он, сбивая с лап и прижимая к земле ноль-первого.

И тут же нечто с лязгом и грохотом рухнуло неподалёку, сотрясая землю. Во все стороны полетели пучки травы, комья глины и покрошенные в труху ветки подлеска. И, упав, оно не взорвалось.

— Стой! — успел ещё крикнуть Натан в полупрозрачную спину Каа, молниеносно метнувшейся к источнику шума. — Подожди!

Куда там — девушки и след простыл. Из-под руки вывернулся ноль-первый и на четвереньках, чтоб быстрее добраться, засеменил следом. Тогда Натан и сам поднялся, неторопливо пошёл за остальными.

В кустах лежал блестящий металлический механизм. Вроде машины, запущенной из огромной пращи, коптера, гигантского дрона, или сорвавшегося с орбиты спутника. Присмотревшись, Натан понял, что это никакая не машина, а порядком помятый экзоскелет спецназначенца из ручейной зондеркоманды. Да не пустой, а с содержимым…

— Первотворцы и хранители! — вздохнул микропоп, складывая пухлые лапки и молитвенно закатил глазки-пуговки. — Какая красавица!

Катерина всегда была крупной. Ещё в детском садике на физо она стояла первой по росту, превышая даже мальчиков. Миниатюрные подруги водили её на разборки:

— Катя, Катька! Манюня! Меня Стефан ударил, вот, смотри, какое красное на руке…

Катерина шла и восстанавливала девчачью справедливость, зачастую несправедливую, просто со слов потерпевшей стороны, вредной и неправедной, — это Катя поняла гораздо позже, когда сама стала объектом ложного доноса.

— Ой, опять этот суп, — вздыхали дети вокруг неё за столиком, — нянька снова скажет — кто не съест — из-за стола не встанет…

У Кати не было проблем с супом: она съедала сперва свой, затем — супы окружающих товарок к вящей их радости и собственной славе. Она ела и росла, чтобы стать ещё сильнее и больше. А прозвище «Манюня» пристало вопреки и держалось, будто второе имя. Когда требовалось что-нибудь перенести, нянечка звала её помочь вместе со взрослыми.

— Ты ж моя прелесть, Манюня! — умилялась на Катин аппетит бабушка, подкладывая пирожки и котлеты, с неизменным аппетитом и высокой скоростью исчезающие в могучей детской утробе.

И только мама вздыхала, пытаясь украсить чадо бантиком или нарядной кофточкой, на три размера большей, чем у сверстниц.

Отца она половину жизни едва помнила, только как он заходил в комнату, в прекрасно сидящей форме спецназначенца, и закрывал собой весь дверной проём. Хватал Катерину на руки и подбрасывал так высоко, что сердце замирало: моя манюня! И Катя счастливо визжала и смеялась, не слушая опасливых протестов матери. Отец тоже не слушал, подкидывал её снова и снова. Потом ей вдруг сказали: «папа умер» и «погиб». Она по-детски легко приняла горе как данность, и жила с осознанием печального факта, что огромный и прекрасный папа больше не вернётся, класса до пятого, пока тот не вернулся, вызвав шок и онемение у бабушки, и злое торжество у матери: «Что, выперла?». Оказалось, ничего папа не погиб, а ушел к другой женщине, и это было первым ударом по катиному сердцу — сколько лет даже знака «своей манюне» не подавал. Мама так его и не простила, но Катя — да, и стала робко видеться с отцом по выходным, если тому позволяло время.

Вторым ударом стала школа. Внезапно Катин рост, вес и сила перестали быть преимуществом, а превратились в порок. К ней по прежнему обращались девчонки за справедливостью и защитой, она бесстрашно вступала в драки, даже со старшеклассниками, и билась так яростно, что её не трогали лишний раз, но это не спасало, а только усугубляло ужасное положение: мальчики Катю не любили. Никто не нёс ее рюкзак до эскалатора, никто не приглашал на танцах, никто не подкидывал ей рукописных записочек и приятных стеснительных валентинок.

— Ты стрёмная, — сказал Томми Марш, — и жирная…

Она так обиделась, что даже стукнуть его не смогла. В этот день она впервые отказалась от обеда, а вслед за ним и ужина.

— Что такое, булочка? — встревожилась бабушка. — Животик болит? Глистики?

— ХВАТИТ МЕНЯ ПАКОВАТЬ!!! — заорала булочка. — Я из-за тебя уродина!

И залилась злыми слезами.

Начались попытки похудения: от диет, раздобытых сочувствующей мамой, до обычного голодания. Также Катя записалась на фигурное катание. Именно фигурная тренерица была первой, кто помог ей по-настоящему.