Ястреб халифа
Шрифт:
По верху низкой широкой стены, соединявшей сады Йан-нат-ан-Арифа и дворец, шла пестрая толпа женщин и смотрителей харима. Убирать невесту и ее подружек направлялись расчесывательницы волос, подстригальщицы ногтей, продавщицы ароматов – и конечно, рисовальщицы узоров-мехди.
За спиной Айши весело рассмеялась Шурейра – девочка красовалась в ярко-алом расшитом платье и такой же красной с золотом шапочке-шашийе. Ее мать, Таруб, выбрала остаться с мужем: после похищения торговцы вывезли их на восток, и женщина досталась наместнику Фаленсийа. Это был пожилой добрый человек. Он сразу взял Таруб в законные жены: его первая супруга давно болела и не могла больше рожать детей, а все четверо малышей умерли один за другим, не пережив младенческого возраста. Наместник не только безропотно передал Шурейру явившимся в его дом людям из тайной стражи, но и разрешил любимой супруге отправиться на свадьбу. Но Таруб отказалась ехать – она была на втором месяце, и ее тошнило от любого запаха. Зато Шурейра беззаботно веселилась: халиф пообещал ее просватать за одного из военачальников, и девушка уже щебетала с невольницами, расспрашивая про каждого – женат ли, да каков нравом, да красив ли и обходителен.
Другие женщины из харима старого Умара тоже разлетелись, как птички из открытой клетки в праздник весны. Одни лишь Иман с матерью оставалась пока в Малаке – бедная девочка лежала при смерти.
Так что сейчас рядом с Айшой сидели лишь мать и Фатима. Дочка Фатимы, юная Асет, веселилась вместе со всеми, вытаскивая из ларцов и прикладывая к себе драгоценности, поднесенные Айше в подарок женщинами харима.
Старшая госпожа, Утайба умм-Амир, матушка покойного отца халифа, приняла невесту в своих комнатах и потрепала по щеке морщинистой рукой:
– Какая ты красивая, дочка, какую радость ты мне доставила… Теперь у моего непутевого внука будет красавица-жена, смотри, роди нам кучу мальчишек, я уж заждалась правнуков!
И подарила ей крученое золотое ожерелье ханьской работы с подвесками в виде огненных птиц и драконов.
– Ой, ой, смотри, сестричка, какая красота!
Асет с подружками – теперь к ним на ковер присела Шурейра, ярким пятном выделяясь даже в пестрой стайке девушек, – в шесть рук вынимали из ларца ослепительную, сверкающую золотой вышивкой-гладью ткань. Платье знаменитого шекинского шелка, темно-синее с зелено-коричневыми узорами, переливалось шитьем на солнце. Девушки захлопали в ладоши от восторга и принялись просовывать невесомую тонкую ткань сквозь золотое колечко. И что вы думаете, рассыпающийся складками шелковый ворох покорно прошел испытание – с торжествующими возгласами девушки вытащили платье с другой стороны кольца.
И тут со стороны розария зазвенели струны старинной лютни, и голос певца вывел:
– О прекраснейшая из девушек, выйди ко мне походкой газели, покачивая бедрами, о выйди ко мне!
Когда опытный музыкант пел, казалось, что много голосов звучат в странной, расходящейся, словно тысяча тропок сада, гармонии. Девушки мечтательно смежали веки, проводя пальцами по приоткрытым губам, по созревшим грудям, откидывая головы с тяжелыми косами – выйди ко мне, покачивая бедрами, о любимая!
– Госпожа, позвольте, я сниму с вас браслеты, – Утба стояла на коленях и улыбалась.
Айша молча кивнула. Невольница вскинула быстрый-быстрый взгляд и зыркнула на кого-то, кто стоял за спиной невесты.
Ну что ж, Айша знала – там переглядывались и пожимали плечами. Царевна-несмеяна, статуй мраморный, рыбина холодная, нечувствительная, – харим Аммара ее, понятное дело, ненавидел. Умейядская выползня, дочь и сестра казненных предателей, самое место тебе на дне Тиджра, не хенну тебе к щиколоткам, а тяжелый камень, стой на дне, качай рукавами, распускай волосы к водорослям по течению. И смотрите, как сидит, – букой, хоть бы посмотрела на кого, так нет же, ни улыбки, ни веселого взгляда за все десять дней, как ее сюда привезли, сучку гадкую, неблагодарную, мордой мрачную.
Заметив косые взгляды и перешептывания, мать наклонилась к плечу Айши:
– Что с тобой, доченька? Хоть бы ты улыбнулась, право дело, люди же смотрят… А ну как скажут повелителю, что ты не рада?..
– Да, матушка, – покорно ответила девушка.
И улыбнулась невольнице, расстегивавшей на запястье легкий прорезной браслет.
– Возьми себе, Утба, у меня праздник, так пусть и у тебя будет праздник. – И Айша протянула руку и потрепала девушку по щеке.
Та залилась краской и благодарно упала лицом в шелк парадного платья госпожи:
– Ой спасибо, ой спасибо, да благословит вас Всевышний, да пошлет вам счастливую ночь!
И все вокруг весело захихикали.
– А это тебе, Сальма. – И Айша бросила старшей невольнице перстень с крупным изумрудом.
Та зашлась в благодарных попискиваниях.
– Всем, кто прислуживает мне в эти счастливые дни, я дарю по новому шелковому платью! – объявила девушка, не переставая улыбаться.
Радостные вибрирующие крики и смех поднялись выше самого высокого кипариса, заглушив даже бой барабанчиков-дарабукк.
Айша осторожно скосила глаза влево. И чуть не заплакала.
Она никуда не делась. Она продолжала стоять, где стояла – на мраморном бортике пруда, полоща в зеленоватой воде полы длинных белых одежд. И неотрывно глядела на Айшу – тяжелым, мрачным, не обещающим ничего хорошего взглядом, время от времени смахивая выступающую в углах губ кровь.
Мертвая женщина из ее снов выступила из тени в тот самый миг, когда опекун Айши, командующий Правой гвардией Хасан ибн Ахмад, ответил на вопрос: «Согласна ли девушка?» Ибн Ахмад ответил: «Да, согласна», Айша хорошо слышала его голос из-за занавески. А из темного угла тут же вышла она – как в старых детских снах, из темного угла, мама, не гаси свечу, – и подошла близко-близко, скаля острые злые зубы.
– Да что с тобой, дочка? – прошипела на ухо аль-Ханса.
– Ничего, мама, – подавляя дрожь, ответила Айша.
Мертвая теперь улыбалась – страшно и плотоядно, кровь текла изо рта и капала, капала на белое платье.
– Я… просто… боюсь, наверное…
– Ах, боишься, – с облегчением заулыбалась мать. – Ну ладно тебе, вот будем тебя завтра одевать, все-все тебе расскажем…
И сидевшие на коврах женщины засмеялись и захихикали:
– Да, пришло кое-кому время на спинку падать! Да, да, точно, Айша, на спинку! Ха-ха-ха!..
Мертвая прищурилась и погрозила длинным белым пальцем – ночью приду, мол. Жди.
Невесту по обычаю усадили на почетное возвышение у западной стены Двора Трех сестер. Айша казалась совсем девочкой в простой белой рубашке – согласно установлениям и предписаниям, изо всех драгоценностей у нее на пальце было лишь золотое обручальное кольцо. Волосы невесте заплели в семь кос и увязали вокруг головы, закрепив тонкими деревянными шпильками. Лицо девушки скрывало белое покрывало – Айша неподвижно сидела на подушках, положив ладони на колени и опустив голову.