Чтение онлайн

Котик, и умирая, буду благословлять тебя, люблю беспредельно тебя, а ты... ты обижаешь и мучаешь меня".

Зачем она дала мне этот дневник? Чтобы еще больше мучить меня?.. Я готова перенести любые муки, если бы они воскресили мою веру в него... Если бы он сознался, тогда, может быть, мне было бы легче. Но так искусно притворяться... Почему он не скажет: "Ну да, я взял, на меня нашло такое состояние. делая это, я предполагал то-то и то-то..."? Ведь любое раскаяние лучше, нежели видеть, как любимый тобою человек смотрит тебе в глаза и лжет, лжет...

Е. П. Мещерская - Н. В. Львову

Не упрекайте меня, дорогой друг, в том, что я недостаточно зорко слежу за моей дочерью. Поверьте, я знаю ее лучше, нежели Вы. Опасный момент уже прошел, и сейчас есть такое обстоятельство, из-за которого она лучше предпочтет смерть, нежели замужество с ним.

Вы видите, как я спокойна? Будьте спокойны и Вы.

Нам более ничего не страшно: мы уже видели и угрозу бритвой, и вскрытую вену, и еще многое другое. Теперь я сообщу Вам нечто новенькое, а именно: вчера у нас была его мать. Я была обрадована, увидя ее успокоенной и даже повеселевшей.

Представьте себе, она рассказала нам, что ее Володя образумился и переродился после того, когда наконец убедился в том, что Китти его не любит и никогда не будет его женой.

По этому случаю он возвращается к жизни и начинает снова петь. Вы ведь знаете, что он временно даже ушел из "Оперетты"?

Его мать пришла к нам по его поручению. Он просит Китти прийти к нему в последний раз, так как дает свое честное слово в том, что после этого свидания оставит ее в покое навсегда.

Конечно, смешно верить честному слову человека, который его не имеет, так как лишен чести. Но я не могу отказать моей дочери в этом свидании. Она убедилась в том, что этот негодяй не так беззаветно ее любит, как он ее в этом уверял, и что этот фигляр очень быстро воскрес к жизни, чему есть уже наглядные доказательства.

Он не имеет (как говорит его мать) еще сил вернуться в "Оперетту", но скоро он начинает свое выздоровление выступлением в "Славянском базаре", правда, пока еще очень незаметным: его уговорила некая Гартунг выступить вместе с ее студией. Прочтя в афишах, расклеенных по городу, что он выступает, его истерички уже разбили стекло в театральной кассе, при покупке билетов.

Не волнуйтесь, и пусть Вам не кажется, что я недостаточно учитываю все обстоятельства. Поверьте, все кончится гораздо скорее, чем Вы это предполагаете. Приходите!

Е. П. Мещерская.

Дневник Китти

Вечером Владимир встретил меня у себя в белоснежной манишке, в черном концертном фраке, с белой астрой в петличке. Хотя его обычно бледное лицо было еще бледнее, чем всегда, однако я никогда не видела его столь привлекательным, каким он был в этот вечер.

В комнате всюду стояли цветы в плетеных корзинах из магазина, с высокими круглыми ручками.

– Ты пел вчера?
– невольно спросила я.
– И откуда ты сейчас в таком параде?

– Этим цветам уже три дня. Они, наверное, не хотели завянуть, они ждали тебя.
– он улыбнулся своей шутке.
– А почему я в параде?.. Но ведь сегодня наш последний вечер. Я не хочу больше стоять на твоем пути.

– Если ты под словом "путь" подразумеваешь замужество, то оно для меня исключено.

– Да нет... дело не в этом. Ты же требуешь, чтобы я тебя оставил, ты не веришь мне больше... к тому же еще эта история с Валькой... Ты ослепла, ты... Ну, об этом уже все сказано, - перебил он вдруг резко сам себя.
– Ты видишь, я ждал тебя.
– он указал глазами на стол, уставленный закусками для ужина и всякими сладостями. На подносе стоял, блестя начищенными боками, фыркая, кипящий самовар.

– Ах, Володя, Володя, без твоего любимого самовара чай не в чай и вечер не в вечер, - улыбнулась я ему в ответ, чувствуя, как в груди вдруг больно-больно защемило.

– Ну, прежде всего музыка!
– Он подвел меня к роялю.
– Знаешь, первое, что я хотел бы спеть, это "Тихо реет ночь...". Помнишь? Колыбельная, которую я пел, когда в первый раз пришел на Поварскую?

Мы оба были счастливы ни о чем не говорить, мы оба искали в музыке забвения, топили в ней все, что мучило и терзало каждого из нас... Потом мы ужинали, пили чай. Потом опять погрузились в музыку и пение. Володя очень просил меня спеть "Последний аккорд" Прозоровского, он любил мне сам аккомпанировать, но я отказалась, не объяснив ему причины. Я боялась раскрыть рот, чтобы не разрыдаться, чтобы не прервать рыданием эту фальшивую, искусственно созданную и стоившую огромных мук атмосферу беспечности и лживой веселости. Я очень опасалась помешать его благоразумному решению со мной расстаться и никогда больше не видеть меня.

А он все пел и пел... Его темные глаза были особенно блестящими и часто останавливались на мне с каким-то новым, совершенно незнакомым мне выражением.

"Что это с ним?" - тревожно спрашивала я сама себя и, не находя ответа, старалась казаться веселой и смеялась. А он доставал все новые и новые нотные тетради.

– Не могу больше! Пальцы устали!
– сказала я наконец, уронив руки на колени.

– Но ведь это в последний раз!
– попросил он ласково.

– Не могу! Посмотри, уже второй час ночи!

Он спохватился:

– Ах да... Проклятая стрелка, как быстро она бежит!

Он встал, подошел к шкафчику, висевшему на стене, вынул из него перевязанную пачку и положил ее мне на колени.

– Что это?!

– Твои письма...

– Вот этого я от тебя никак не ожидала!
– вспылила я.
– Почему ты их не сжег? Почему? Хотел по шаблону цыганского романса: "Вот ваш портрет и писем связка"? Или ты делаешь это, чтобы дать пощечину моему самолюбию?..

– Что ты! Что ты!
– Он схватил мои руки, покрывая их поцелуями. Глупая ты, я не хочу, чтобы они попали в чужие руки, ты писала, когда немножечко любила меня... я не могу разорвать ни одного листка, написанного тобою!
– И добавил, горько усмехнувшись: - Скоро ты снова поверишь в мою любовь... когда я докажу тебе, как легко мне расстаться с жизнью...

– Опять? Опять?
– воскликнула я.
– Что ты пугаешь и мучаешь меня? То вену вскрыл, то хотел маму зарезать... как тебе не стыдно! Ты ничего с собой не сделаешь, а просто тебе нравится мучить меня. Я устала, устала от всего того, во что ты обратил мою жизнь!
– Не выдержав, я заплакала.
– Вот и сейчас все у тебя какая-то театральность: "последний вечер", фрак, какой-то глупый парад, какие-то многозначительные фразы... Разве ты не видишь, как мне самой тяжело?

– Вижу, вижу.
– он тоже заплакал.