Чтение онлайн

Я описала Валю такой, какой она была, но мне не хотелось бы, чтобы она казалась хуже, чем она была на самом деле. В ней было и хорошее. По- своему она была мне преданна и своеобразно, тоже по-своему, наверное, любила меня. Когда я болела, она самоотверженно за мной ухаживала, не боясь такой заразы, как дифтерит. В ней был цинизм, но не было испорченности. В ней была смесь наивности, простодушия и порока.

Именно поэтому при всей ее хитрости мужчины обманывали ее, как только этого хотели. К ним она была очень доверчива.

Например, она верила в то, что Егор Сапог на ней и впрямь хочет жениться. Зная, что он живет где-то под Москвой, а с Москвой связан делами, она не нашла ничего подозрительного в том, что, приезжая в город, он останавливался у своей хорошей знакомой на Малой Бронной. Она сочла естественным, что он имеет в Москве отдельную комнату, куда Валя к нему и приходила, не предполагая даже, что она посещает "дом свиданий".

В тот вечер, прихвастнув перед Валей и, как говорится, пустив ей пыль в глаза, Егор Сапог уверил ее, что он на свой счет устраивает угощение товарищей по случаю его с ней помолвки. В то же время он, безусловно, преследовал и другую цель, а именно: показать завсегдатаям "заведения" свою новую "амуру" - молоденькую, хорошенькую девочку, какой была Валя... Именно под этим предлогом он вытащил Валю в "общий зал", а она, искренно ему поверив, привела туда и меня.

Ни о каком совращении меня (заранее обдуманном), ни о каком подвохе" с ее стороны не могло быть и речи.

Кольцо, подаренное мне Владимиром, я вскоре после его смерти вернула Николаю Николаевичу Юдину по его требованию.

Это случилось месяца два спустя после смерти его сына, в поздний осенний вечер, когда я шла, задумавшись, по Староконюшенному переулку и передо мной неожиданно выросла фигура отца Владимира. Он с бесконечной ненавистью посмотрел на меня и произнес:

– Отдайте кольцо Володи!

Я стала снимать перчатку с руки, и, пока стягивала непослушную лайку, я просила его взять от меня два, три моих кольца любых, на его выбор, дороже, ценнее, говоря, что Владимир просил меня не снимать это кольцо никогда, что бы со мной ни случилось.

– Удивительно!
– зло сказал он.
– жизнь моего сына не была вам дорога, и он был вам не нужен, а вот его ценное кольцо вам нужно, дорого и необходимо!..

По-своему он был прав, и я послушно положила снятое мною кольцо на его протянутую ладонь. Я лишилась того, что связывало меня с Владимиром, но у меня осталось главное, никем не отъемлемое: его письма, кусочек его дневника.

"Сохрани все на память обо мне. Не уничтожай ничего!" - вот его слова, и я их исполнила.

Его фотография с трогательной надписью была у меня выкрадена одной из его поклонниц и передана его матери.

Послесловие

Зачем я написала это?! Чтобы унизить какую-то Валентину Константиновну?.. Конечно, нет.

Когда жизнь человека подходит к концу, невольно делаешь подсчет всему: поступкам, отношениям и чувствам. Многие люди несут к своей смерти тяжелый багаж сделанного ими в жизни зла, но не всякий имеет в этом страшном багаже такой смертный грех, как убийство ближнего. А меня в этом упрекали, и я в этом виновата. Я должна была облегчить мою душу исповедью хотя бы на клочках этой бумаги, исповедью, которую, наверное, никто не прочтет. Так же как никто не вспомнит о том, что когда-то жил певец легкого жанра Владимир Николаевич Юдин, застрелившийся из-за несчастной любви. Многое способствовало тому, чтобы эта драма нависла и разразилась неминуемой и страшной грозой. Ей было легко разыграться на такой благодатной почве: с одной стороны, вселение к нам в комнаты чужого молодого человека, с другой стороны, музыка и пение, так быстро нас объединившие, запреты со всех сторон, которые всегда только разжигают чувства. Была ли виновата моя мать, если она не видела моего счастья в замужестве с певцом эстрады? Виновна ли я в том, что в семнадцать лет я увлеклась и колебалась, не желая так рано выходить замуж и все больше и больше влюбляясь во Владимира? Вместе с тем я не смела еще сбросить с себя того беспрекословного повиновения матери, в котором была воспитана.

Вся эта напряженная обстановка усугублялась тем, что вокруг меня всегда было много друзей и я была очень избалована их вниманием.

Наконец, кража... кража, довершившая изгнание Владимира из нашего дома, всеми уликами указывавшая на него как на виновного!.. Она легла между нами непроходимой пропастью, лишив его навсегда моего доверия, и покрывала черным пятном его имя еще много лет после его смерти.

Всю жизнь меня преследовали угрызения совести, и всю жизнь я вспоминала тот день, когда Елизавета Дмитриевна Юдина, вызвав меня к себе, целовала меня, уговаривала и просила согласиться на брак с ее сыном, а я, глядя в глаза матери, сказала: "Ваш сын - вор! Могу ли я стать женой вора?!" Когда случайно в 1943 году я встретила эту женщину, ее глаза с непередаваемым ужасом и ненавистью остановились на мне. Боже мой! Как виновата я перед ней! Она, наверное, так и умерла с ужасной мыслью, что ее сын - вор...

Да, он умер, а у меня остались его письма... Жизнь проносилась, и в минуты страдания, тоски, счастья, сомнений и раздумья моя рука тянулась к ним и находила ласку, утешение и успокоение. Вся моя жизнь прошла у меня с этими милыми, дорогими, пожелтевшими листками.

Всегда мне казалось: он здесь, около меня, невидимый, но навеки со мною связанный... Едва мои пальцы касались этих листков, как сердце, преданное, верное и прекрасное, воскресало из этих строчек и начинало биться в моих руках. Это его трепетное биение заставляло каждый раз дрожать мои пальцы, и тогда меня охватывало непреодолимое желание воскресить этого человека в моих воспоминаниях - но как?.. вопрос этот был труден и казался мне неразрешимым. Слишком многое мне мешало: прежде всего то, что надо было писать о себе, а это неизменно повлекло бы за собой полное ко мне и моему рассказу недоверие, ведь моя жизнь, когда я начинаю о ней рассказывать, кажется небылицей. Кроме того, я очень боялась, чтобы меня не упрекнули в хвастливой женской лжи.

Возможно ли поверить, что я, некрасивая женщина, могла иметь столь красочную жизнь и вызывать у стольких людей такие необыкновенные отношения?! Я неизменно заслужила бы титул "баронессы Мюнхгаузен", и вот поэтому моя рука, неоднократно бравшаяся за перо, каждый раз опускалась и я отказывалась от своих начинаний.

Я приступила к писанию своих воспоминаний еще в 1926 году. Написав одну тетрадь "Детства золотого", я остановилась. В 1946 году мой лучший друг Илья Сергеевич Богданович во что бы то ни стало решил заставить меня писать.

Настоящая, проверенная человеческая дружба имеет свои законы. Его самоотверженное ко мне отношение, реальная помощь в тяжелые минуты моей жизни, когда я длительно, а иногда и безнадежно болела, его полное бескорыстие - все это создало самую прочную, светлую, ничем не омраченную дружбу.

Мы похоронили наших матерей рядом, и я знаю, что, пока будет жив он или его брат, Василий Сергеевич Богданович, могила моей матери, на 41-м участке Немецкого кладбища на Введенских горах, не будет забыта, об этом говорят два белых, больших, совершенно одинаковых креста на двух могилах.

Друг с большой буквы, Илья Сергеевич с любовью и интересом относился к моим писательским и музыкальным начинаниям. Он подгонял меня как только мог (заставляя меня часто писать о том, чего я не хотела оглашать).

Таким путем появились все пять тетрадей "Жизни некрасивой женщины", после чего уже пошли фрагменты из моей жизни.

Но вот однажды среди книг, которые мне приносил Илья Сергеевич, попался роман писателя восемнадцатого века Шодерло де Лакло. Назывался он "Роман в письмах".