Авария
Шрифт:
— Эту? — спросил Николаев.
— Не нравится? — усмехнулся парень. — Тогда извини…
— Сколько ей?
— Тринадцать.
— Сколько?!
— Тринадцать. Суеверный, что ли? — засмеялся своей шутке парень. — Ну, да — нет? Стольник на час, трешник на ночь.
— Пошли, — сказал Николаев. — На час.
Сутенер грубовато взял девчонку за локоть, повернул, и она покорно пошла, так же бессмысленно глядя в пространство.
— Давно она?.. — спросил Николаев, когда вышли на проспект.
— Не волнуйся, дело знает.
Они свернули под арку.
— Погоди, — Николаев остановился. Быстро оглянулся — залитая желтым светом фонарей часть проспекта перед аркой была пуста — и изо всей силы ударил парня снизу в челюсть. Тот лязгнул зубами, отлетел, глухо стукнулся затылком в стену и стал сползать на асфальт. Николаев подхватил его, не давая упасть, замолотил кулаками, постанывая от ненависти. Схватил его за волосы, повернул лицом к равнодушно стоящей рядом девочке:
— Дело знает? Ей же тринадцать, пес! Ей же в куклы играть! — Он с размаху ударил сутенера лицом об стену.
В арку вошла женщина, тотчас кинулась обратно:
— Милиция! Милиция! Кто-нибудь, помогите!
Николаев, последний раз пнув парня, бросился бежать в проходной двор. На бегу оглянулся — сутенер кулем лежал у ног неподвижно стоящей девочки.
Послышался стук подкованных сапог; в арке, усиленный эхом, залился милицейский свисток. Николаев, оскальзываясь на мокром асфальте, перепрыгивая через какие-то перила, детские песочницы, промчался по старым арбатским дворам, очутился на Садовом. Здесь остановился, переводя дыхание, огляделся, одернул плащ, сорвал с деревца несколько листьев и пошел к метро, вытирая кровь с дрожащих пальцев.
Как обычно в последние дни, он встретил Валерку после уроков. Она села в машину, накинула ремень и сложила руки на коленях, какая-то заторможенная, неживая.
— Как там? — спросил Николаев, трогая с места.
— Нормально…
Николаев искоса поглядывал на дочь — она пусто смотрела перед собой, безвольно покачиваясь на неровностях дороги.
— Ты бы гуляла хоть немного, — сказал он.
— Не хочу…
— А хочешь, — осторожно предложил Николаев, — пойдем вместе. Подышим немного…
— Не хочу, пап.
В стенном шкафу, там, где обувь, Николаев разыскал свою старую кожаную куртку. Примерил перед зеркалом. Она уже не сходилась на животе, он распахнул ее пошире, поднял воротник. Приколол пару Валеркиных значков с чьими-то ублюдочными рожами. Долго, мрачно разглядывал себя в зеркале…
Он оставил машину на стоянке и двинулся по вечерней улице, глубоко засунув руки в карманы, внимательно поглядывая по сторонам. Пробежался и запрыгнул в автобус.
Автобус был битком набит, Николаев оказался прижатым к толстой пожилой тетке. Та неприязненно оглядела его наряд, значки, покачала головой и демонстративно отвернулась.
— В чем дело? — спросил Николаев.
Тетка снова покачала головой. Громко сказала, привлекая внимание пассажиров:
— Совсем уж с ума посходили! Седина в бороду, а туда же…
— Вам что, мои значки жить мешают?! — раздраженно спросил Николаев.
— А ты на меня голос не повышай! В милицию сдам, там тебя научат разговаривать!..
Николаев выскочил из автобуса на следующей остановке, постучал пальцем по лбу, крикнул:
— Лечиться надо, бабушка! Не доживешь до коммунизма!
Железные дверцы захлопнулись, отсекая возмущенные голоса пассажиров. Николаев выудил из кармана сигарету, прикурил.
— Не выключай! — К нему подвалил подросток, склонился над спичкой, прикрывая огонь ладонями. Николаев сверху смотрел на взбитые «петушком» волосы.
— Слушай, чувак… — развязным тоном начал он.
— Чего-о? — Подросток поднял голову, и Николаев разглядел в темноте накрашенные глаза и серьги в ушах. — Нанюхался, что ли? — Девчонка заржала и пошла к своей компании, оглядываясь на Николаева.
Он усмехнулся, выбросил спичку и двинулся дальше. Тут и там тусовались разномастные компании. Николаев впервые обратил внимание, что, несмотря на угрожающий вид, дикие вопли и махание руками, вся энергия направлена внутрь компании, никому дела нет до испуганно шарахающихся прохожих. Большинство компаний сидели или стояли в кружок, отгородившись спинами от остального мира.
Он переходил от одной тусовки к другой, слушал орущий на всю улицу магнитофон с битломанами, присел на корточки около хрипатого «под Высоцкого» парня с гитарой, мимоходом спрашивал про «восьмерку». Воспринимали его без интереса, но и без неприязни.
Уютно светились окна домов. На улице все собирался и никак не мог собраться дождь. С детской площадки между домами вдруг раздался истошный девчоночий визг — Николаев резко обернулся — и тотчас девчонка захохотала во весь голос.
Николаев подошел ближе, присматриваясь. На низкой скамейке около песочницы тусовалась компания металлистов. Девчонка с большой нотной папкой свернула с улицы, срезая дорогу через площадку, но, заметив компанию, опасливо обогнула ее по дорожке.
В компании шел треп, рыжая девчонка, увешанная железными бляхами, как породистый пес, тыкала пальцем, торчащим из обрезанной перчатки, сидящего на спинке скамьи толстяка в кожаном картузе:
— Толстый, а толстый…
— Отста-ань…
— Толстый, а почему ты такой толстый?
— Ну, отста-ань…
— Нет, толстый, тебя кормили много, да?
Двое ребят напевали что-то забойное, отстукивая ритм по коленкам:
— Та-тата-тата! Тата-та! Нет, здесь так: та-та…