Иллюзии ночей
Шрифт:
Для того, чтоб первым в городе встречать рассвет?
Сегодня он припоздал. Никак не мог проснуться. Одеваться ему вообще дело сложное и тяжёлое. Прежде жена помогала, Мария Дмитриевна, а два года назад умерла, и Кирилл Тихонович с тех пор наступающий день отживал, как последний, тоскуя об ушедшей любимой, об ушедших силах, об ушедших возможностях.
Он шёл встречать свой рассвет медленно, но упрямо, заставляя себя двигаться, несмотря на боль.
Улицы, улицы, перекрёстки, скверы, аллеи, площадь, трамвайные пути, задворки, контейнер для мусора, лысая тропинка, куст акации – и вот, наконец, река.
Его река.
Он помнил её с детства – полноводную, быструю, чистую, рыбную, с деревянным мостам, с которого ловили рыбу, горожане от мала до велика. Он помнил её раненую войной и кипевшую, бурлящую Победной весной сорок пятого. Он помнил её очищенною, спокойною, обустроенною. А теперь она едва тащится мелководьем, устало неся в себе груду мусора, созданного жестоким разумом и брошенного «бельмешкиной душоночкой», не видящего дальше своей преступной руки.
Несчастная река, несчастная душа, которую триста лет назад отыскали первопроходцы и заложили на ней город. Вот не повезло бедняжке…
Берег, устланный юной любопытной травкой, с удовольствием играющей с ветром и дождём, украшали несколько старых тридцатилетних, а то и поболе, яблонь, которые посадили комсомольцы восьмидесятых. Окаймляла их ольха – «дикая, но симпатичная»: зелёноствольная, с пушистыми гусеничками серых кудрявых серёжек. Ольховый пух летал несколько дней, нахальный и приставучий. Затем устлал полупрозрачным тёплым снегом зелёную траву и уютные закуточки.
Дождь сбил опустевшие гроздья, большинство теперь распластались на асфальте, будто мохнатые толстые гусеницы.
Яблони медленно облетали, сыпля белоснежный цвет на зелёную землю и дорожки и покрывая пространство вокруг себя первозданным снежком из тысяч и тысяч лепестков.
Тучи уползли на запад, открыв чистое, безцветное небо. Вот-вот удалится недовольной матроной последняя непогодная туча, и солнце безпрепятственно пошлёт на город свет и близкую синеву, согретую летним теплом…
Добравшись до старой железной скамеечки, Чепегин сел на неё, опёрся на палку, обвёл внимательным взором вечные берега. И обнаружил, что не один. Неподалёку устроилась с мольбертом тоненькая девушка с длинными, ниже талии чёрными волосами. Правда, она не рисовала, а просто стояла возле мольберта с бумажным листом, чуть тронутым карандашом, и зачарованным взглядом смотрела на яблони-невесты, ронявшие частица своего свадебного убранства на зелёные пучки остреньких травинок.
Чепегин загляделся на необычное восточное лицо. На китаянку не похожа: бледная кожа, высокий лоб, удлинённые глаза цвета горького шоколада… Японское что-то. Очень красиво.
Очень красиво: хрупкая японская красавица с кистью в руке, начатый рисунок на мольберте и белоснежный яблоневый сад с покрывалом из слетевших лепестков вокруг стволов. А с горизонта стремится подняться ввысь новое ослепительное солнце…
Чепегин наслаждался: необыкновенный сегодня рассвет! Так бы и сидел, и сидел на старой железной скамейке, любуясь чудесной, нереальной для городской суеты и прозаичности картиной, забыв о старости, проблемах и боли…
Девушка вдруг очнулась и протянула к мольберту кисть, которую она макнула в краску на палитре.
Чепегин сгорал от любопытства: как она там рисует? Что в итоге получится? Подойти ему показалось неловко: человек делом занят, творит, а он тут замаячит… Кому понравится? Мазильщику по заборам и стенам, разве что…
Он сидел и с удовольствием делал сразу два дела: оценивал сегодняшний рассвет, начавшийся так старо и уныло, а теперь сулящий яркий молодой день, и следил за работой юной, японского оттенка таинственности и притягательности, художницы.
Разгорелось солнце, засинело небо, забелили убегавшие вслед за циклоном отставшие легкомысленные облачка, не накопившие пока в себе тяжесть ливней и затяжных дождей, а художница, попав из термоса чай, всё писала красками, а Чепегин всё сидел в надежде увидеть первое запечатлённое кистью первое летнее утро, и казалось, что он готов лелеять свою надежду до самого вечера.
Но тут на берег забрели мужики средних лет с планами облегчиться и опохмелиться перед работой, и пришлось возвращаться домой и Чепегину, и девушку японского оттенка.
– Успели? – посочувствовал Чепегин, когда она проходила мимо.
Художница, улыбнувшись, кивнула, сказала с акцентом:
– Почти успела. А вы успели?
Он понял, что она имела в виду, подивился её взрослой проницательности, ответил:
– Успел.
Он успел досмотреть рассвет и оставить в себе его частичку.
Девушка неожиданно распаковала папку, достала лист и протянула его Чепегину:
– Примите, пожалуйста, подарок.
Чепегин разволновался:
– Подарок?! От Вас?! Да что вы! Это наоборот бы: мне вам дарить!
– Нет, пожалуйста, примите. Мне будет приятно. Вы и я – дети одного рассвета. Хотя на рисунке не рассвет… Вам нравится?
Чепегин с трепетом принял от неё лист. Этюд невесты-яблони, утопающей в шёлке сброшенных лепестков заворожил его. Потом он забезпокоился:
– Дорого ж это.
– Не дорого. Дёшево. Обыкновенно. Возьмите. Я запомнила. Я ещё напишу.
– … Благодарю Вас..
Чепегин неуклюже поднялся, преодолевая боль в ногах, выпрямился, поклонился, принимая драгоценный лист. Японская девушка оглянулась на яблони и сказала:
– Я сегодня чувствовала себя принцессой, идущей к своему принцу по ковру из лепестков. Никогда такого… никогда… а сегодня иду по лепесткам… как принцесса... И ничего не жалко.
Девушка с оттенком японского приподнялась на цыпочках и поцеловала ненакрашенными губами морщинистую стариковскую щёку.
Чепегина бросило в жар. И словно исчезли камни семидесяти лет, и стало легко и сильно, потому что ему не девяносто два года, а двадцать – нет, и не двадцать, а семнадцать, и этот поцелуй – будто первый девичий поцелуй в его жизни.