Иномиры (сборник)
Шрифт:
Она опустилась на колени, пытаясь осторожно извлечь стрелу. Но, к ужасу своему, убедилась, что вонзившуюся в сердце стрелу и не пошевельнешь, и сердце не билось, великан уже не дышал.
«Он погиб из-за меня!» — мысленно повторяла Оля, рыдая навзрыд, словно потеряв близкого человека.
Пусть он еще не был человеком, но проявил себя таким отзывчивым и добрым! Зачем, зачем он остался с ней? Ведь она им всем чужая!
Может быть, Оле надо было бы сейчас бежать куда-то, но острое горе и леденящий страх сковали ее. Она в состоянии была только склониться над белоснежным найном и безутешно рыдать. Но на этот раз не о себе, как было с Мохнатиком, а о бедном Седом…
Олю оглушили гортанные крики.
С высокого берега на площадку, где происходил поединок, посыпались… люди… Да, да, темноволосые люди! Очевидно, дикие…
Глаза Оли сразу высохли, и она могла рассмотреть нападавших получше.
Они не были волосатыми, как найны. Тела их, кое-где прикрытые подобием одежды, скорее всего из шкур животных, были темно-коричневыми. Спутанные волосы торчали, лоб был скошен назад, как у неандертальцев; Оля помнила их изображения по откопанным черепам. Лица были устрашающе размалеваны оранжевой краской.
Эти живые неандертальцы, или схожие с ними воины, окружили девушку, потрясая деревянными копьями без металлических наконечников и еще каким-то странным оружием — «пило-мечами», как восприняла Оля это оружие: палки с вделанными в них заостренными каменными зубьями.
Оля со страхом смотрела на уродливо раскрашенных дикарей, которые и убили старого найна.
Пиная Олю ногами, заставив ее встать, они с жадным любопытством осматривали ее, ощупывали пальцами ткань комбинезона, дергали за светлые волосы. При этом качали головами, прищелкивали языками. Оля морщилась от наносимых ушибов, а больше — от омерзения.
«До чего же найны деликатнее!»
Ей веревками связали руки и ноги, свитыми из волокон гигантских трав, и не позволяли сесть.
Пришлось с трудом стоять на ногах, едва сдерживая крик, наблюдая, как они, занявшись убитым найном, ловко сдирали с него белоснежную шкуру, весьма довольные таким трофеем.
Потом на глазах у впавшей в отчаяние девушки стали разделывать тушу найна. Для облегчения они сначала распилили ее своими «пило-мечами» по поясу пополам, а потом ими же, как топорами, расчленили каждую половинку.
Оля чувствовала приступ подкатывающейся тошноты, думала, что вот-вот потеряет сознание. Страшась этого, уверенная, что с ней поступят точно так, как и с найном, только усилием воли заставила себя не рухнуть, словно это могло ей чем-то помочь.
В голову лезли страшные, словно в бреду, мысли.
Разве не так же поступают в ее мире с трупами животных, которыми люди питаются?
А охотники! Ведь у них особенно ценятся медвежьи окорока, шкуры этих зверей украшают жилища, не говоря уже о тигровых или львиных. Их сбывают любителям экзотики удачливые охотники, чью смелость прославляли во все времена.
На площадке, где недавно происходил первобытный турнир «за обладание дамой», дикие люди разожгли костер.
Все-таки огонь им был известен! Ведь горячая пища, состоящая из трупов травоядных животных, лучше усваивается, чем растительная, и способствует развитию «людей разумных»!
Так не в этом ли заложена присущая этим «разумным» агрессивность, не потому ли они так непримиримо жестоки, что питаются чужим мясом, кровью убитых живых существ, накопивших в своем организме разные полезные вещества.
К Оле подошел размалеванный неандерталец и поднес к ее губам, поскольку руки у нее были связаны, дымящийся кусок мяса старого найна, так дружелюбно относившегося к ней.
Он совал ей в рот подгоревший «шашлык», а она неблагодарно отворачивалась. И вдруг, согнувшись пополам, стала вести себя уж совсем непонятно для дикарей. Вместо того, чтобы поглотить предложенную ей пищу, она выбрасывала через рот прежде съеденную…
Для них такое поведение было свидетельством полной дикости пленницы, не заслуживающей ничего, кроме презрения. Она еще хуже «лохматых» и годится разве что в пищу вместо них.
Новые торжествующие крики воинов знаменовали появление на площадке «волокуши», странного «экипажа», выдолбленного из куска дерева, наподобие примитивной лодки. Ее тащил по земле десяток запряженных в нее светловолосых бородатых рабов, очевидно пленников из соседнего враждебного рода.
На волокуше горделиво стоял высокий статный неандерталец. Лицо его, сплошь покрытое оранжевой краской, как бы светилось, выражая его солнечное могущество.
Царек упивался своей двуногой упряжкой, доставая идущих впереди белокурых рабов длинной дубиной, подобно тому, как кучера недавнего времени в Олином мире подгоняли бичом запряженных цугом покорных лошадей.
Поэтому Оля сделала вывод, что эти люди колес еще не изобрели.
Измученные, потные бурлаки остановились. Царек величественно сошел с волокуши. Охотники раболепно склонились перед ним. Очевидно, здесь уже знали, что такое власть.
Царек подошел к костру. Ему почтительно дали отведать протянутое на стебле мясо убитого найна. Потом высокое внимание царька обратилось на Олю. Ее, грубо толкая в спину и заставляя прыгать на связанных ногах, доставили к вождю.
Вместе с белоснежной шкурой старого найна ее поднесли ему в дар как охотничьи трофеи.
Белый наряд заинтересовал царька больше, чем Оля.
Несмотря на то, что шкура не была еще выделана, он тотчас напялил ее на себя, не смущаясь тем, что измазался кровью прежнего владельца.
В таком «подлинно царственном» виде он, как павлин, покрасовался и перед охотниками, и перед девушкой.
Но она должного восторга не проявила, чем разозлила царька.
Ему объяснили, что она ничего не понимает, совсем дикая, просто тощая зверюшка, не в пример упитанным «волосатым». И у ней на теле волосы не растут, и она заменяет их лысыми шкурками.