Чтение онлайн

Мне вспомнилось, как в детстве, после войны, меня лечила от заикания и бородавок бабка. И научила меня говорить хотя бы эту молитву. Все считали ее колдуньей.

Вспомнилось, как я с матерью ехал в деревню. Поезд попал под бомбежку.

С тех пор я стал сильно заикаться. Руки покрылись бородавками. Что это было со мной?..

Я ловил кузнечиков, давал им кусать свои бородавки, кузнечики кусали, выпускали коричневатую жидкость и больше кусать не хотели.

Я был ни жив, ни мертв от страха, когда бабка что-то долго шептала.

Потом читала над моими руками молитву. Потом попросила меня сделать сто шагов навстречу луне, огромной, жаркой, жуткой...

Я боялся оглянуться. Хотелось спрятаться, зарыться в землю. Но я пошел вперед. Произнес эти слова, повернулся три раза, как велела бабка, и бросился бежать назад...

От бородавок не осталось и следа. Заикание почти исчезло, стало редким.

Кто мне помог?..

С детства в моем сердце жили христианские заповеди. Жили Вера, Надежда, Любовь.

"Христианская религия очень просто решила все житейские проблемы", думал я. Воскрешением Бога, Бога-человека, живущего на земле, религия как бы вынесла проблемы земного вне земного. В область Духа. В область Веры, Надежды, Любви.

Церковь говорила, что Сын Божий воскрес из мертвых, "смертью смерть поправ". Он сделал это, сделал!.. И человек знал, что это возможно. Он не боялся будущего. Он верил и любил.

Коммунисты убили Бога. Они отняли у человека Воскрешение Бога, Бога-человека, живущего на земле. Включили Нагорную проповедь в свой уголовный кодекс.

Они разом отменили все, что было в человеке. Сделали светскими Веру, Надежду, Любовь. Решение всех общественных проблем они замкнули на человека.

Они выпятили его "само", и тогда...

Сила зла и добра смешались в этом "само". Самолюбие, Самодурство, Самонадеянность, Самообман, Самомнение, Самолюбование... Самодеятельность, Самоконтроль, Самообразование, Самовоспитание... Само... Само... Само...

Вера превратилась в призывы, Надежда - в пьянство, Любовь - в сожительство.

Думать за другого стало символом, стало моралью коммунистического общества.

Коммунисты убили Бога. Они выплеснули вместе с водой и ребенка, Бога-сына, Бога-человека, живущего на земле.

Недоразумение! Не иначе как недоразумение!

* * *

Я ждал жену и дочь, которую мы боялись отпускать в электричке одну. Тоня должна была переночевать на даче и утром уехать с первой электричкой на работу. Она была фотожурналисткой...

Я ждал их с утра. Ждал к обеду. Они приехали, когда я их уже устал ждать. Сильно парило. Собиралась гроза.

Дочь, голубоглазая, с длинными каштановыми волосами, окликнула меня через забор.

Я взял у нее сумку, вошел в домик. Был рад их приезду - одиночество делало свое дело.

– Ну и сволочь же ты.
– сказала Тоня.
– Трудно встретить...

Она вошла в домик следом за дочерью. Серые глаза ее позеленели.

– Я сейчас же еду назад.
– зло прохрипела она. Голос сорвался. Она бросила тяжелые сумки на скамейку.

Слово "сволочь" хлестануло меня, вздыбило. Я ошалело смотрел на жену, принимая ее грубость, но не понимая, за что.

– Это моя вина. Я забыла тебе сказать, что мама идет за мной, - сказала дочь. Она протянула мне кусок хлеба.

– Папа, из Германии приезжают ребята, - сказала дочь.
– На две недели.

Ты не будешь возражать, если кто-то из девочек поживет у нас? спросила дочь. Она очень не хотела скандала.

– Конечно, конечно! О чем речь, - сказал я, думая про свое. С такими вопросами ко мне можно было бы и не обращаться. Я по натуре был отзывчив, доверчив, сострадателен.

– Конечно, конечно! О чем речь...
– передразнила меня жена.
– Ты, что ль, заботиться о них будешь, совок ты несчастный. Я смутился. Понял, что от скандала на этот раз не уйти. И почему это люди рождаются с этой склонностью к склочности, подумал я.

Я любил мягкий пахучий хлеб. А сейчас кусок застревал в горле. Меня терзало сознание своей невольной вины. В другое время случившееся сошло бы с рук, сладилось бы. Не то что б осталось незамеченным, но ни я, ни жена не придавали бы этому значения...

Тоня была незлопамятна. Природа щедро наделила ее обаянием, чувственностью, свободолюбием и легкомыслием...

Я любил жену. Посвящал ей свои стихи.

Все, как всегда. И все, как прежде...

Дни проплывают чередой, Опять волнует облик нежный, Желанный, светлый и святой.

Опять встают воспоминанья, Опять тревожат сны любовь.

К незабываемым признаньям Манит былое вновь и вновь.

Все, как всегда. И все, как прежде...

Что ж, с наступлением весны, Пусть сбудутся твои надежды, Мечты, желания и сны.

– Теперь своими снами она не с нами, - с горечью вырвался у меня странный каламбур.
– Теперь она совсем другая.

Вспомнилось, каким я был горячим сторонником "перестройки". Наивно считал, что вот так просто, как в детстве, придут и Вера, и Надежда, и Любовь.

Я искренне приветствовал тогда и право зарабатывать, и право получать столько, сколько заработаешь. И мне казалось, что, если есть у других, так это будет и у меня. Ведь я тоже привык думать за других. Ведь я тоже был этим "само", совком...

Я думал, что могу поставить себя на место другого человека...

Но другие оказались совсем другими. Другие оказались даже не просто другими, они оказались агрессивными, ненасытными, ненавидящими.

У них, у этих других, и заботы другие, и развлечения другие. Свои заботы, свои развлечения. Своя другая жизнь.