Кровь
Шрифт:
– - Не было, не было, -- бормочет она, как заклинание.
– - Ты, наверно, просто переутомился со всей этой историей. Вот нервы-то и шалят.
– - А обмороки?
– - Обмороки?
– - она удивлена.
– - Нет никаких обмороков, ты просто спишь вот уже сутки и разговариваешь во сне. Правда, еще потеешь все время.
Я и вправду чувствую испарину на лбу. Да, что-то не так с головой.
– - Похоже на то, что ты бредишь, -- заканчивает она диагностику, -- вот я и позвала врача. Съешь чего-нибудь?
Это последнее, что я слышу перед провалом в то, что она называет сном...
– - Я воспринимаю информацию и перерабатываю ее, -- отчитываюсь я перед Ветром Небес.
– - Это хорошо!
– - кивает он.
– - Летим!
Мы опять поднимаемся в небо, и он показывает мне мир, которого я совсем не знаю. Точнее, у меня такое ощущение, что я его уже видел когда-то, но забыл. Я вижу странные города, где дома больше привычных мне во много раз, я вижу...
Падение начинается столь стремительно, что я даже не отмечаю его начала. Но падаю я не на Землю, и не в зал, и не в свою кровать, а куда-то внутрь себя. Мимо проносятся цветные звезды, а потом, как в калейдоскопе, один за другим сменяются земные миры. И я снова просыпаюсь.
– - Дай чего-нибудь съесть, -- прошу я мою прекрасную сиделку.
Она подает бульон и кусок хлеба. Я проглатываю все это и откидываюсь на подушку, сознавая, что все во мне переменилось. Я помню себя от Адама до Алексея Кудрина, но не могу об этом думать, нельзя. Объем полученной информации столь велик, что, пожелай я ее проанализировать, или даже поговорить об этом, моя голова взорвется. Я уйду туда, в прошлое, и уже никогда не смогу вернуться. Это можно только принять как данность, которая есть опыт моего "я".
Просто я стал больше, что ли, там, внутри, больше. Многое понял, о чем прежде и не думал.
В комнате раздался смешок:
– - Боится!
– - Конечно, боится, -- подтвердил кто-то.
Маша и Пернатый Змей снова здесь.
– - А чего боится?
– - Ясно чего: самого себя!
– - Хи-хи-хи! Вот страх-то Господень! Что ж он о смерти-то собственной подумает?
Дети исчезают, а я думаю о смерти. Ведь я умирал много раз.
Увиденные мною жизни не умещаются в голове. Там не хватает места для противоречивой информации о том, что я был и минералом, и Богом одновременно. Первое сознание абсолютно тупо, второе сознание просто абсолютно. И как?
Как это все запихнуть в себя? Я захныкал как ребенок, что вылилось в легкий стон.
Василиса положила руку мне на лоб, и я с наслаждением сосредоточился на ее прохладе и мягкости.
Но порадоваться жизни мне не дали. В комнату вползала огромная змея. Я не видел ничего внушительнее и одновременно красивее этого земноводного. Она не спешила, нет. Медленно, с сознанием собственной значимости в этом мире, она втягивала бесконечное тело в маленькое пространство "хрущевки". Ее голова приблизилась к моему лицу, а на полу по всему периметру стен, сворачивались все новые и новые ее кольца. Кончилось это тем, что мы с Василисой оказались погребенными под всей ее массой. Я хотел встать, но не мог, не было сил. Тогда вздумал кричать, но мощное тело змеи тут же закрыло мне рот, а два огромных зуба приблизились к моим глазам. Стало нечем дышать. Я понимал, что ничего не могу сделать....
– - Как ты думаешь, человек всесилен?
– - Серебряный Медведь спокойно смотрит на меня, его змея не беспокоит.
– - Нет!
– - Тогда, чего же ты переживаешь?
– - Я хочу жить!
– - Но ведь змея сильнее тебя! Ты не можешь с ней справиться!
– - Что же, просто умереть, без борьбы?
Старик изумлен или делает вид, что изумлен, поскольку его глаза возбужденно блестят:
– - А ты можешь бороться? Тогда борись!
Я в недоумении. Что же не так? Старик прав в обоих случаях. Если я не могу бороться -- значит, должен умереть, но умирать я тоже не хочу. Но и сил, чтобы выжить, у меня нет. Значит -- смерть, несмотря на жалкое сопротивление и вопящее желание жить! Это несправедливо!
– - Хо-хо! Несправедливо?
– - старик чему-то рад. Я бы тоже не отказался порадоваться вместе с ним, но нечему. Меня утешает только то, что где-то там, на Земле, все замерло как фотокадр. Никто не шевелится: ни змея, ни Василиса, ни я. А может, это здесь для меня мгновения растянулись в века, а там все продолжается?
В века? Меня удивляет эта мысль, а старик начинает хохотать громче и исчезает.
Точнее, это я оказываюсь... змеей. Да, теперь я сама змея, а мое родное тело лежит там, свернувшись в комок страха. Я уползаю, успокаиваясь, и принимаю себя самого таким, каким я когда-то был...
Рука Василисы поглаживает мой лоб, а меня колотит озноб.
– - Успокойся, Лешенька. Не надо так кричать. Ну?!
– - Я кричал?
– - спрашиваю я, а зубы выстукивают джигу.
– - Ох, наконец!
– - вздыхает она с облегчением.
– - Я уже снова хотела звонить в "скорую".
Я вижу, что под глазами у нее опять появились синяки, как тогда, после бессонной ночи. Еле двигаю рукой, чтобы погладить ее ладонь. Слабость чудовищная.
– - Не надо "скорую", радость моя, -- говорю я, -- это пройдет.
– - Пройдет, -- вторит она и снова вздыхает, -- когда?
– - Ты бы поспала.
– - Поспала? Ты бы видел себя и слышал. Безумие какое-то!
– - На ее глазах появляются слезы. Я пытаюсь ее успокоить, но вижу, что в этом нет необходимости.
Василиса смотрит на меня глазами безбрежного океана, и я тону в нем.
– - Как ты думаешь, любовь может быть вечной?
– - У любви много лиц, -- автоматически откликаюсь я.
В синеве появляются облака, гладь океана покрывается рябью:
– - Значит, невечна!
– - Ну, я не знаю, -- говорю я, понимая, что сказал не то, что она хочет слышать.
– - Это сложно: испытывать вечно одно и то же чувство. Мы ведь живем в мире перемен.
– - Но мы живем?
Я гляжу на нее, и до меня доходит, что это не Василиса.
– - Мы?
В этом биноме Ньютона, составленном из слов, таится огромный смысл. Я сам с трудом понимаю его, хотя и разразился мудрым местоимением.
На меня обрушивается абсурдность всяких слов и мыслей, всякого существования и чувств.