Кумир
Шрифт:
– Нет.
– Я тоже. Посмотрим дом и пойдем. У двери квартиры топтаться не хочу. Просто у дома побыть.
Они подошли к дому, к подъезду. У подъезда тихо стояли несколько молодых людей. На Нюру и Сергея посмотрели как на знакомых, на своих. Кто-то даже сказал: "Привет".
– Привет, - сказал Сергей.
– Выпьешь?
– Сергею протянули бутылку. Водка. Самая простая, самая дешевая водка. Эти ребята понимают стиль Антуфьева. Надо уважить их. Сергей взял водку и другую бутылку, с какой-то шипучкой, - запивать. Отхлебнул поочередно из обеих бутылок, передал Нюре. Она тоже сделала по глотку, вернула бутылки.
Из подъезда вышла старуха в ватнике и цветастом платке, совсем деревенская, - и так вышла, как выходят хозяйки за порог своей избы отогнать гусей.
– Чего стоите?!
– закричала она.
– С утра покоя нет. Наплюют, наблюют, окурков нашвыряют, подъезд обмочут весь, паразиты!
– Найдите хоть один окурок, - сказали ей негромко.
– Хоть один плевок. А если кто в подъезде.... Мы его сами убьем.
– Ну, тогда и нечего тут стоять! Сто раз вам сказано, вчера еще увезли, нету тут его!
– Давно пора, - вышел из подъезда высокий плотный парень в кожаной куртке и адидасовских штанах с лампасами, вертя в пальцах ключи от машины. Он вышел - как плохой актер в плохом спектакле, плохо играя самого себя, хотя все, что он делал, ему принадлежало неотъемлемо и другим быть не могло. Есть просто люди, которые и в естественности своей неестественны. Бог метит шельму, оставляя без примет, - сказал Антуфьев.
– В каком смысле - давно пора?
– спросил кожаного бледный тощий паренек; до этого он курил в стороне и смотрел в землю. Он стоял - словно под дождем, хотя не было дождя. Косой чубчик, тонкие ноги в вытертых джинсах и стоптанных кроссовках. Поднял глаза и спросил: - В каком смысле - давно пора? Кому пора?
– И Стасу вашему, и вам. Блин, покоя нет с утра до вечера. Все пидарасы, и музыка пидарасская. Я Стасу говорил: я сам такую напишу. И он соглашался, между прочим. Мужик понимал, что дурака валяет. Для дураков... Так что давайте по домам, ребята.
Он смягчил в конце своей короткой речи слова и голос, глядя на паренька с чубчиком. Но было уже поздно.
– Морда! Такие, как ты!..
– закричал паренек и побежал на кожаного. Тот легко отпихнул его, но парень вновь подскочил, схватил за грудь тонкой рукой и подростковым кулачком ударил кожаного по щеке. Тот ответил злым и спокойным умелым ударом, паренек упал. Вскочил - и опять. Его схватили, держали.
Кожаный, ругаясь, ушел и уехал.
– Сейчас милицию вызову!
– сказала старуха и скрылась в подъезде.
Молча постояли еще немного.
– Зря ты, - сказал Сергей пареньку, утирающему кровь из носа.
– А чего он... Зря, конечно.
– Милицию бабка точно вызовет, - сказал кто-то.
– Поехали туда.
– Поехали.
Все поехали - туда. А Сергею не хотелось. Нюре - тоже.
– Домой, что ли, - сказал Сергей.
– На билет не хватает, смех. Хотел как-нибудь... Подработать или... Не одолжишь?
– У самой только на обратный. У меня родственница тут, двоюродная тетка.
– Ты прямо на похороны приехала?
– Я не знала. В поезде прочитала в газете.
– Я тоже. Значит, к нему ехала? Может, песни свои показать?
– К тетке, говорю же. Ну, пожить.
– Надоели мы ему все.
– Наверно. Ну что, поехали мою родственницу искать?
– Почему искать? Адреса не знаешь?
– Приблизительно. Они с матерью поссорились. Знаю, что в поселке Переделкино. Знаю, что улица Тургенева. Найдем.
– В Переделкино писатели живут.
– Она не писатель, она нормальный человек.
– Тогда не страшно.
3
а поезд встречный скорый вполне
и я завидую ему а он завидует мне
и говорят кто-то знает правильный маршрут
но он всегда где-то там а я всегда где-то тут
– Убивала бы таких, - сказала Нюра.
Сергей понял, что она про того кожаного.
– Пущай живет, - сказал он.
– Это понятно. Но я убивала бы. Тебя убивали?
– Нет.
– Меня убивал отчим.
– Не убил?
– Убил. Я после смерти живу. Это легко. После смерти жить легко, можешь в любой момент опять умереть. Может, съездим все-таки?
– Как хочешь.
Они поехали к так называемой Горбушке, то есть Дому культуры имени Горбунова.
Толпа была густая, пробиться невозможно, но они и не собирались проби-ваться.
Звучали песни Антуфьева.
Девицы - группа человек десять - особо - рыдали. Одна обессилеет, чуть стихнет, всхлипывая, начинает другая - и опять первая, и третья, и вдруг все вмес-те - ревут, слезы текут ручьями, обнимаются, склоняют головы на плечи друг другу.
А вон и знакомый паренек с чубчиком, тоже особо. Курит, смотрит в землю.
А вон совсем старый старик плачет. Спьяну? Случайно прибился - и вдохновился общей печалью? Нет, вдруг поднял голову и зычно продекламировал строку из Антуфьева, относя ее, быть может, к себе:
– Я путешествую в старость и ставлю вешки, как будто надеюсь вернуться! Сволочи!
– Заливаются, лохушки, - сказала Нюра о девицах.
– Что им тут, концерт, что ли? Упиваются. Событие-то какое, ну ты, что ты, маме с папой рассказать!
Заметен был - появляясь то там, то здесь - очень распорядительный человек в долгополом черном пальто, в черной шляпе, которую он снимал, входя в здание, и надевал, выходя. Рыжеволосый, рыжебородый. Все это шло к нему накрепко, но симпатичней он от этого не казался. Он был тут, может, самым необходимым, но казался самым лишним.
– Кастальский, - сказала Нюра.
Сергей это знал. Кастальский. Организатор выступлений Стаса Антуфьева, или, как принято говорить, продюсер. Вот, он и на похоронах продюсер.