Чтение онлайн

– В тесноте, да не в обиде!
– Нюра извинилась этими словами за свое поведение. Все это поняли, всем стало опять уютно.

– Сейчас я вам колыбельную спою, - обрадовала нас Нюра.

Она взяла гитару и запела.

Гитара звучала резко, голос звучал резко, слова были резкие. Наверняка друзья ее там, в Волгограде, любят ее пение и ее любят. Но я откуда-то знал, что она будет петь что-то как раз в этом духе. Я где-то уже слышал подобное, хотя нигде ничего подобного не слышал. Как бы объяс- нить... Чутьем слышал. Есть вещи, о которых ты знаешь - они есть. Я огорчился, конечно.

– Ну вот, - скромно вздохнула Нюра, уверенная, что покорила всех. Теперь можно спать.

– Слушайте, очень оригинально. Вам этим серьезно надо заниматься, сказал Матвей.

– Может, аккомпанемент... Да нет, он тут такой и нужен, - сказала Таня.

– Вот именно, - сказала Нюра.

Мы даже душ на ночь приняли, - оказывается, дом со всеми удобствами. Правда, вода нагревалась газовой колонкой, Матвей довольно долго добивался, чтобы душ был достаточно горячим, а добившись, предупредил, что краны крутить не нужно, иначе колонка может и взорваться ненароком.

Нам отвели под ночлег маленькую комнатушку с высокой металлической допотопной кроватью. Лет сорок назад была она роскошной - двуспальной, супружеской...

Одеял было два. Очень умные люди Таня и Матвей.

– Забыла им сказать, что мы не муж и жена, - проворчала Нюра.

– У них тут кроватей не сто штук, не гостиница, - урезонил я ее.
– А одеяла два дали, молодцы. Не привередничай.

– Отвернись, дай раздеться. Я голая сплю.

– Я тоже.

– Только не вздумай подлезть, козел... оторву.

– Слушай, ты можешь без этих слов? Тебе не идет.

– Могу, ...! Запросто,...!.. Хорошо у них. И люди все-таки нормальные.

Я лег рядом, согрелся, ждал: сейчас дрема сладкая начнется. И понял, что долго не усну.

– Мне твоя песня не понравилась, - сказал я.

– А тебя спрашивают?

– Я говорю то, что хочу. Я правдивый вообще.

– Ненавижу правдивых. Сама такая.

– Можно очень пошлую штуку скажу?

– Нельзя, но говори.

– Я тоже ехал к Антуфьеву...

– В любви признаться? Ты голубой? Спасибо, успокоил.

– Нет. Просто нужен человек... Ну, ты можешь с ним не общаться. Но он есть. И - можно жить. Легче. Был Антуфьев.

– Кумир, значит.

– Вроде того. Я десять лет собирался к нему приехать.

– Ты такой старый?

– И вот собрался. Дело не в этом. Просто все очень логично. Ты понимаешь, каждому человеку что-то идет. Ну, не только одежда, а вообще. У меня вся жизнь такая. И у меня именно так должно быть: собрался к человеку, с которым давно хотел встретиться, а он исчезает. Это мне идет. Понимаешь? Ну, как говорится, в моем стиле. Если очередь за чем-нибудь, то кончается передо мной. Есть люди, у них наоборот - ему всегда достается последнее. За ним уже никому, а он всегда. Он на поезд всегда опаздывает - и точно в последнюю минуту успевает. А если не успевает, поезд на пять минут почему-то задерживается. Такие есть, у меня друг такой.

– Значит, если б ты не поехал к Стасу, он бы не умер?

– Смешно. Но, может, и так. Нет, умер бы, конечно, у него ведь свое все. Ему идет умереть сейчас. Он повторяться начал.

– Козел. Он никогда не повторялся.

– Ну, может быть. Но главное - я не впал в страшное горе. Мне сейчас даже как-то все равно. Мне его не жаль... Не думал...

– И не думай. Тебе вредно. Я знаю, к чему ты клонишь. Ты сейчас скажешь: аяяй, какая удача - из-за смерти Антуфьева я встретил тебя. Меня то есть. И полезешь щупать. Хочется ведь? На вот, руку пощупай.

Я взял ее руку, подержал.

– А ногу хочешь? На ногу. Не выше колена.

Она высунула ногу и положила на меня.

Я не стал трогать ее ногу.

У нее был кумир - и остался. Все остальное для нее не существует. У меня нет никаких шансов. Она всегда будет для меня чужой.

Я думал об этом - и думал о Тане. Я слышал, как она что-то тихо делает на кухне. С Матвеем или одна? Голосов не слышно...

Нюра уснула, я встал, оделся, вышел.

Таня сидела в тесной кухоньке, в кресле с ногами, закутавшись в одеяло, читала книгу.

– Не спится, - сказал я.

– Бессонница? Или сегодня?

– В новом месте вообще плохо засыпаю. И вообще дома под утро ложусь. Сова.

– А девушка спит?

– Спит.

– А у меня бессонница. До трех не усну. Таблетки глотать не хочется. Причем странно: месяц, полтора бессонница - неизвестно почему. Потом само проходит... Скверная штука. А встаю рано. Если потом днем час не посплю - не человек. Хочешь чаю?

– Да.

Я выпил четыре чашки чаю и вкратце рассказал ей всю свою жизнь. Я говорил как младший, хотя дело тут не в возрасте. Таня старше всех мужчин. Дело не в возрасте. В таких влюбляются насмерть. Влюбляются странно - ревнуя к уму ее и к детской какой-то взрослости (так по-настоящему взрослый заискивает перед проницательным - как все дети - ребенком) и желая присвоить себе это любовью. Вряд ли кто-нибудь взаимной. Она тоже влюбляется смертельно. И - безответно, как правило.

Подумав, я изложил ей эти свои мысли. Она сказала:

– Ты умный мальчик.

– Наверняка все твои мужчины были старше тебя.

– Ты так говоришь, будто у меня их мильон был.

– Не мильон. Но - были. Это же видно. По мне же видно, что у меня мало было, ну...

– Баб. Да, видно. Дело не в количестве. Какие мы мудрые, очень приятно. Ты нравишься этой девочке. У вас уже было что-то?

– Мы только сегодня познакомились.

– Очень гармонично смотритесь.

– Я знаю.

– А мы бы вот с тобой совсем не смотрелись.

– Я знаю. Но в этом своя... Что ли, прелесть.

Мы поговорили еще о разном. Я рассказал всякие случаи, касающиеся моей феноменальной невезучести.

– Мне нельзя жениться, - сказал я, понимая, о чем говорю и что это довольно пошловато, - потому что, если захочу изменить жене, тут же попадусь. Сто процентов. Вот, например, если я захочу тебя поцеловать, тут же войдет твой муж.

– А ты хочешь меня поцеловать?