Кумир
Шрифт:
– Да. Ты похожа на цыганку. Никогда не целовал цыганок.
– Это ты придумал, чтобы объяснить себе, почему ты меня хочешь поцеловать, хотя я тебе не нравлюсь?
– Нет. Это от стеснения.
– Я тоже стеснительная. А Матвей крепко спит, никогда не просыпается. Очень устает.
– Спорим, проснется?
– Мы без спора. Мне как, встать?
– Лучше встать. Люблю стоя целоваться или уж лежа. А на креслах или стульях корежиться - извини...
– Нет, ты прав.
Она встала, мы начали целоваться.
Когда целуешься в тишине, то глохнешь, это я не раз замечал. Не думаю, что Матвей крался на цыпочках. Он просто проснулся, встал, вошел, увидел.
– Обжимаемся, - сказал он.
– Танюша, не морочь пацану голову. И себе тоже.
– Не теряй времени, - сказала Таня. Почему-то очень серьезно.
– Тебе разве не нравится эта девочка? Иди к ней. Уговори, улести, заплати, наконец. Я знаю таких девочек. Они настолько честные, что - или по любви, или как воды попить, или за деньги.
– А что, есть другие варианты?
– Есть. Когда они не захотят, ничто не поможет. Никакие златые горы.
– Ладно, - сказал Матвей.
– Доцеловывайтесь тут, а я спать.
И пошел - в туалет сперва ( вода зашумела), потом мирно, крестьянски зевнув, показавшись в дверном проеме, высокий, широкоплечий, пахарь, комбайнер!
– спать.
– Когда разрешено, интереса нет, - сказала Таня.
– Спокойной ночи.
– Жаль,- сказал я.
– Ничего.
– Поехали ко мне. Со мной. Я же все вижу. Он не нужен тебе. Доброта его фальшивая. Он ревнивый. Я вижу.
– Ты злой, оказывается. Представь, если б ты угадал? Ты бы сделал мне больно. Но ты не угадал. Он нужен мне. Мне хорошо с ним.
– Конечно. Если б не бессонница, - сказал я и вышел. Но тут же вернулся: - Извини. Я дерьмо.
– Бывает. Спи спокойно.
– Я хотел бы с тобой... Ну, побыть, пожить, не знаю...
– Со всеми не поживешь.
Я пошел спать - и довольно скоро заснул.
Сон мне приснился горячий. Не Нюра-Лена, а другая - мучительно, дразняще, непозволительно, но все ближе, и так уже близко, что совсем близко, и обычно я в эти моменты просыпаюсь, все просыпаются в эти моменты, и я проснулся - будто сплетенный из двоих, будто два сна соединились, Нюра прижималась, изгибалась, но спала еще, тихо то ли стонала, то ли что-то пыталась произнести... "Дурак, дурак, - сказала она жалобно и насмешливо, ну что ты, дурак, ну что ты, что ты, что ты, ну?" - и торопливо, суетливо даже, по-девчоночьи как-то руки обшарили, все себе позволили и стали требовать, звать к себе, в себя.
– Эй, - сказал я тихо, - эй, очнись.
Она открыла глаза.
Я дотронулся пальцами до ее щеки. Она чуть повернула голову, поцеловала пальцы. Проснулась совсем. Вздохнула.
– Козел. Зачем ты меня разбудил?
– Что? Кумир снился?
– Трижды козел. Тронешь меня - убью.
"Козел, - сказал я себе.
– Вот уж воистину".
Но мне, козлу, было хорошо. Я давно уже не любил никого, а сегодня за несколько часов полюбил сразу двух женщин.
6
мы обсуждаем всерьез мы позабыли опять
как лучше круглое катать и плоское таскать
а может круглое тащить а плоское катить
а может нам рассолу выпить и водкою запить
Утром Матвей ушел раньше всех - на службу. Сказал, что, если хотим, можем гостить. Мы поблагодарили, но гостить не собирались и распрощались с ним.
Я слонялся - никак не мог остаться с Таней наедине. Я хотел попросить разрешения писать ей письма. Я никому до этого не писал писем.
Улучил момент. Она разрешила.
– Может, вам темные очки дать?
– деликатно спросила она Нюру, которая рассматривала в зеркале синяк под глазом - след вчерашней стычки с рыдающими девицами. Синяк был большим и лиловым.
– Никогда не ношу темных очков, - сказала Нюра.
И мы ушли.
Дошли до платформы, сели в электричку, поехали в Москву.
Потом в метро.
Она вела, была впереди, хотя мы шли рядом.
Я придумал игру не спрашивать ее ни о чем. Она куда-то ведет меня. Пусть ведет.
Доехали до "Пражской". Вышли. Район совсем для меня незнакомый. Магазин "Обои". У этого магазина Нюра меня оставила, сказав, что скоро вернется.
Вернулась она через два часа.
Я почему-то ничуть не беспокоился, я знал, что она вернется.
Она вернулась.
На глазу - пиратская черная повязка. Причем не тряпица какая-нибудь, а словно нарочно сшитая - плотный черный кругляш и две аккуратные тесемочки.
Она дала мне деньги:
– На билет хватит?
– Даже лишние.
– Лишних не бывает.
– А ты остаешься?
– Нет.
– Едешь домой тоже? Поехали вместе. Или слушай, поехали ко мне в гости. Саратов - замечательный город, хоть я его не люблю.
Она молчала.
– Или хочешь - я к тебе в гости поеду, - сказал я.
– Ты скромный. Ладно. Монетку бросим. Орел - едем к тебе. Решка - едем ко мне.
– Можно не бросать, - сказал я.- Будет решка. Едем к тебе. На пробу сто раз брось - и сто раз выйдет решка. Такой уж я везучий.
– Не трепись.
Она достала монетку, подбросила высоко и не поймала, монетка упала на тротуар.
Я даже отвернулся.
– Эй, давай смотреть, а то скажешь, что жульничаю.
– Нечего смотреть. Решка.
– А вот и орел.
– Она подняла монету и поднесла к самым моим глазам на растопыренной ладони.
– Ну? Орел или нет?
– Бывает. Значит, у тебя рука легкая.
И в тот же день мы преспокойно взяли билеты, свободно наличествующие в кассе благодаря повышению тарифов и обнищанию народа, и поехали в Саратов поездом номер девять, отходящим в пятнадцать часов двадцать минут.
В поезде она долго смотрела в окно, а потом легла и сказала:
– Такое чувство, что месяц не спала. Как сейчас засну до самого утра.
– Сегодня разве не выспалась?
– спросил я.
– Ты не дал, козел. Ворочаешься, храпишь.