Чтение онлайн

Она тратит чуть ли не целую минуту, кружа и маневрируя по залу, пока наконец не находит в себе силы нанести каждому из 'мелких' по одному точному удару по шее, и лишь затем оседает, сильно упираясь спиной в ребра батареи.

Но боли она не уже чувствует - ее мозг и чувства заняты совсем иным. Хотя вряд ли это 'иное' можно назвать даже мыслями. Скорее это что среднее между медитацией, тяжелыми родами и решением уравнения со многими неизвестными.

Когда-то старый знакомый и пациент ее отца рассказывал им с братом об авиакатастрофе, в которой ему довелось побывать и повезло почти не пострадать, - физически не пострадать, - так будет точнее. Оказывается, после того как самолет сваливается в штопор и начинает стремительно приближаться к земле - пассажиры вовсе не кричат. Острое понимание приближающейся смерти, ее неотвратимость, предметность и явственность, - все это парализует людей. Они сидят, вжавшись в кресла, и с ужасом, помноженным на тупую обреченность, смотрят на приближающуюся поверхность. Так, по крайне мере было в их самолете. Осознание того, что смерть - вот она, так близко, и с каждой микросекундой - все ближе и ближе, парализует человека. И только когда становятся видны барашки волн на воде, детали кораблика и фигурки внизу, все они, пассажиры гибнущего самолета, как по команде начинают кричать, закрывать лицо руками и делать что угодно, словно посылая месседж в вечность: я кричу, я борюсь, и, следовательно - я еще живу. Геннадию Николаевичу, которого отец консультировал по поводу ночных кошмаров, вызванных той катастрофой, повезло. Он оказался одним из немногих кто остался в живых после падения, и смог найти в себе силы продержаться до прибытия помощи. От него она и услышала эти откровения бывшего смертника.

Примерно тоже состояние обреченности падающего пассажира испытывала и она три этих последних дня, старт которым дал папин ночной звонок. Тогда отец и сам толком ничего не знал и не понимал, в слухи, распускаемые съехавшим с катушек москвичом Дегтяревым не верил, но на всякий случай просил быть поосторожнее, потому как был все-таки очень умным человеком и умел держать нос по-ветру. Это была последняя ночь, когда она выспалась, и их предпоследний разговор с отцом .

А потом началось... Интернет, панические звонки знакомых, коллег, сюжеты по ТВ - быстро, просто и доходчиво объяснили, что все они - пассажиры самолета свалившегося в штопор. И смерть - вот она, на экране старенькой "Тошибы", на мониторе двух компьютеров, - смотрит на нее, кричит дурным голосом насмерть испуганного человека из телефона, становится все ближе и явственнее. И ничего нельзя сделать. Совсем ничего! Земля приближалась, ее самолет свалился штопор, а она в оцеплении смотрит в иллюминатор, и ничего нет в ее душе кроме тупого ужаса, страха и обреченности. Кто-то из персонала бежал в город спасать родных и не возвращался, кто-то уходил в сторону шоссе - просто уходил, дезертировал по-сути дела. Ну а она, и еще с десяток взрослых в этом маленьком мирке просто обреченно чего-то ждали и продолжали работать, или, правильнее сказать, дорабатывать.

А к концу вторых суток ВСЕГО ЭТОГО ей перестали отвечать даже ее старые знакомые, руководство и друзья. Они могли быть уже мертвы, а могли быть ... Да кто хочет связываться, брать моральную ответственность за тетку с парой сотен детей и подростков, да к тому же находящуюся в сотне километров? Куда проще сбросить вызов или просто не отвечать. Она их даже не осуждала, и вполне возможно, что и сама бы так поступила - будь она на их месте. Но она была не на их месте, а на своем собственном.

Лишь два звонка третьего дня Беды запомнились ей, и клещами впились в ее память. Один принёс ей взвинченный и испуганный голос отца. Он был еще жив, не инфицирован, и оставался в Киеве, запершись вместе со своими лаборанточками в здании института. Они говорили около часа, пока у отца не закончился заряд мобильного телефона. А второй звонок ... Второй звоночек был вовсе не от бывшего мужа с пасынком, и не от коллег, и даже не от начальства - давно сгинувшего или сдрыснувшего, а от старого друга ее папы, ее покровителя и бывшего "трех-ночного" любовник Фортунатова Мишеньки.
– Мишенька, еще не старый 60-летний мужчина, был сильно изувечен укусами. Он не истерил и не плакал в трубку, не просил и не проклинал. Он просто сказал то, что хотел сказать - спокойно и взвешенно: слова благодарности за знакомство, за их три ночи, после которых он снова почувствовал себя лет на двадцать моложе, пожелал удачи, простился, и повесил трубку. Сам. И за это она тогда была ему очень благодарна.

А сегодня вечером в ЭТОМ спортзале она таки увидела, что барашки волн уже совсем близко, и еще немного и ЕЕ самолет таки врежется в темную линзу воды, неся смерть ей, и всем тем, кто рядом с ней. И женщине тоже захотелось закричать, закрыть лицо руками, сделать слабую, отчаянную попытку уцелеть, крикнуть в лицо вечности - "Я борюсь, следовательно, я живу! ".

Женщина открывает глаза и смотри на железную палку в своих руках, на сами руки залитые кровью, и на тела в зале, что еще утром были живыми людьми

Она кивает собственной мысли, как бы соглашаясь сама с собой, и поднимается, опираясь на гриф как на посох. Затем выходит из этого маленького спортзала, закрыв его снаружи, а затем и из пустого здания. Она идет со своим металлическим дрыном сначала наперевес, а потом - держа его как младенца, через плац, баскетбольную площадку, - в Главный корпус, где ее давно ждут.

Дежурный мальчик лет 15-16, Витя, так, кажется, его зовут, и завхоз Прохор смотрят на нее и хотят что-то сказать, но движением руки она закрывает им рты. А затем поднимается в свой кабинет. Там женщина достает микрофон, и, включив громкую связь, произносит слова, которые на долгие годы определят судьбу более чем полутора сотен ее воспитанников и нескольких преподавателей: "Всем Внимание. Старостам групп. Немедленно запереться в комнатах и не открывать до моего распоряжения. Преподавателям и административному персоналу - запереться в своих комнатах изнутри и не открывать до утра ".

Потом, подумав - добавляет: "Все правда, и в этом я сейчас убедилась лично". А еще через минуту, фельдшер Мария получает вызов от Самой с просьбой прихватить спирта, кофеина, и чего там еще нужно при сильном стрессе - все на ее усмотрение.

Машенька, хрупкая девочка 23 лет, прибыла практически сразу. И, открыв дверь после формального стука, поняла, что просьба взять что-то от стресса - была не лишней, ой как далеко не лишней. Ее пациентка сидела на кровати, и даже не-медику было бы видно, что держится она из последних сил. Но не изможденное лицо, прокушенная губа или острый запах мочи и еще чего-то непонятного и неприятного испугали Машу. У Катерины Тимофеевны были прекрасные черные волосы. Были... А сейчас на все еще черной копне волос четко проступали две пепельно-белые пряди.

"Вот что, Маша, - голос женщины был тих и глух, - Я не знаю, что ты мне сейчас вколешь или вставишь, но завтра у нас будет тяжелый день. И ты это понимаешь прекрасно. Я должна выспаться "

А потом не выдержав начала всхлипывать - "Машка, они были от меня совсем рядом ...совсем рядом... не оставляй меня этой ночью, - я хочу чувствовать рядом живого. Просто живого человек. Мне страшно, Машка "

Интимом тут и не пахло. Просто всю ночь напролет ее начальница, такая грозная и въедливая стерва Екатерина Тимофеевна, лежала в кровати и прижималась к ее телу - как младенец к матери.

И обе они знали, что утро следующего дня начнет новую главу в их жизни.

'Первое утро' - 24.03.2007г., около 04.30

Свет лампы бьет сквозь веки. Наверное, пора вставать. Подожду.

Боль в кистях и спине. Боль - это хорошо. Значит - я еще жива.

Мягкий толчок в бок. Эта Маша. Хорошая девочка.

Резко сажусь. Маша рядом. Держит меня за руку.

Ведет меня за руку в душ. Я иду. Раздевает.

Вода. Горячая, холодная, снова горячая, и снова холодная...

Выхожу. Вытираюсь. Вдыхаю знакомый аромат.

Чашка очень, очень крепкого кофе. Есть не хочу и не буду.

Маша снова рядом. В ее руках моя 'тройка'.

Улыбаюсь через силу и беру одежду.

Кажется, уже могу говорить.

Теперь немного усилий над собой, и к людям выйдет не вчерашняя зареванная - обоссаная истеричка, а причесанная и одетая в свою любимый костюм (только на защиту своего диплома его и одевала) Лядова Екатерина Тимофеевна - директор Детского Дома ?5 имени Макаренко.

Гляжу на себя в зеркало и не добро улыбаюсь: капитан тонущего корабля должен быть при полном параде.

Беру свою вчерашнюю 'палочку-выручалочку' и обхожу этажи. Большое трехэтажное здание, приспособленное под жилой корпус Детского дома, сейчас выглядит очень странно: в нем чувствуется присутствие жизни, но сейчас вся эта жизнь очень напуганная, заперлась внутри спален и кабинетов и не знает что делать. И я пока что не знаю.

Слава Богу, коридоры пусты, и вчерашних шаркающих шагов не слышно.
– И это хорошо, значит те четверо в спортзале - пока что наши единственные потери.