Чтение онлайн

— Нету никакого мертвеца.

Слова повисли в пустом коридоре и как-то неубедительно затихли.

А может, это папа к ней приходит по ночам?

Или папа и есть призрак?

Лучше об этом не думать.

***

Отчаянно захотелось чая.

Зайдя на кухню, она ощутила неприятный запах. Пахло из мусорного ведра, которое не выносили уже несколько дней. И правда мусором они зарастают, не справляется мамка одна.

Пока грелся чайник, она подхватила ведро и пошла на выход. Накинула куртку, одела тапочки, спустилась на площадку между этажами, дёрнула за ручку мусоропровода и не смогла сдвинуть. Что-то мешало, и лючок не открывался. Лера налегла плечом, дёрнула обоими руками, но без толку. Засор, наверное. Или замёрзло. Черт его пойми, как это должно работать.

Подниматься выше в поисках исправного не хотелось. Она ещё не проснулась толком и без завтрака чувствовала себя слабовато. Пошла вниз.

Она спустилась до первого этажа, толкнула тяжёлую подъездную дверь, выглянула, потом вышла. На улице было неожиданно тепло и безветренно — после морозной, колючей недели погода словно смилостивилась. С неба падал снег — крупными, пушистыми хлопьями, медленно и торжественно, как в кино.

Во дворе было пусто — ни души, только снег и тишина. Мусорные баки на этот раз стояли прямо на улице, почти на дороге, в ожидании мусоровоза. Лера опрокинула пакет в один из них, потрясла ведро, чтобы вся вонючая жидкость стекла, и уже собиралась идти обратно, как вдруг заметила на дороге, в двух шагах от баков, тёмное пятно.

Кошелёк.

Здоровенный, явно мужской, из толстой кожи, с какой-то стёртой, неразборчивой потрёпанной гравировкой на боку.

Лера замерла, огляделась по сторонам. Вокруг по-прежнему никого не было. Снег ещё не успел полностью запорошить находку, но её уже присыпало тонким слоем, следов же вокруг было слишком много, чтобы определить, кто и куда шёл.

Стоять на холоде было уже невмоготу. Лера подошла, наклонилась, подняла находку, отряхнула от снега и, уже не оглядываясь, юркнула обратно в подъезд.

***

Дома она бросила находку на тумбочку в прихожей, решив, что разберётся позже, а сама пошла на кухню — отмывать ведро, которое всё ещё пованивало. Промыла его мылом, водой, несколько раз слила в унитаз, затем присыпала дно стиральным порошком и уложила туда свежую газету.

Потом заварила чай, сделала бутерброд с маслом и сахаром, перекусила, и вернулась к кошельку.

Взяла его в руки, повертела, потом решилась и открыла.

Внутри, вопреки ожиданиям, не лежало ни визиток, ни удостоверений, ни фотографий. Только узкая, тонкая записная книжка в мягкой обложке, исписанная от руки. Почерк был разборчивый, компактный и даже какой-то суровый. Телефонные номера, короткие заметки, какие-то адреса. Лера пролистала книжку в поисках контактах «мамы» или «сестры», «жены», «дом», но там не оказалось ни одной зацепки.

А ещё в кошельке были деньги. Двадцать пять тысяч триста рублей. Внушительная сумма. Такой и в руках за раз она не держала никогда.

Лера уставилась на разложенные купюры, и в голове у неё зашумело.

Вот они, деньги.

Можно отдать Лапиной, и та, может быть, отстанет. Хотя бы на время. Можно купить себе нормальную одежду — джинсы или блузку, чтобы не ходить как чучело, вызывая смешки и косые взгляды. Можно просто спрятать их на чёрный день — и знать, что у тебя есть заначка, есть хоть какая-то опора в этом враждебном, шатком мире.

Но деньги-то чужие.

Папа бы точно искал владельца. Ни за что бы ни взял чужого. Он бы, наверное, пошёл бы по всем соседям, и ходил бы, пока не нашёл. Мама… мама, скорее всего, не стала бы искать. Сказала бы что-нибудь вроде «кому-то Бог дал, у кого-то взял» и что-то вроде «нам-то нужнее, Бог видит».

Но кошелёк явно не простой. Дорогой, кожаный, ручной работы, возможно. И деньги в нём лежат небрежно, мятые, засунутые как попало — не пересчитанные, не разглаженные. Словно владельцу всё равно, сколько их там. Словно он в них не нуждается.

В деревне всё было проще. В Знаменке потерянный кошелёк просто повесили бы на забор или положили на видное место — на лавку у сельсовета, на почтовый ящик. Владелец мимо пройдёт, заметит, да и заберёт. Красть и присваивать было неприятно: все друг друга знают, все на виду. Увидят, что ты ходишь в чужих перчатках, или что у тебя вдруг деньги появились, а ты ещё вчера занимал до получки, — и всё. Капец тебе. Изведут попрёками, затравят сплетнями, а может и по морде дадут.

Но это не деревня. Это Москва. Тут людей столько, что никто друг друга не знает. Человека можно увидеть один раз, а потом — всё, больше никогда в жизни не встретишь. И нравы тут другие, пожестче, как говорит мама. Если Лера сейчас выйдет и положит кошелёк на лавку — его просто подберёт кто-то другой, не такой сердобольный.

Человек, который его потерял, наверняка всё это понимает. И поэтому не идёт искать. Не видит смысла. Или вообще не заметил пропажи.

Кому-то не повезло. А ей повезло.

Хотя бы раз за всё это время. Хотя бы раз за всю жизнь.

Лера вернулась к окну, ещё немного постояла, глядя вниз, на пустой двор. Никого. Никто ничего не ищет. Только снег падает и падает, заметая следы. Она подождала ещё минут десять, для очистки совести, а потом смирилась с удачей. Должно же было и ей когда-то повести.

***

Потратила с час, расхаживая по квартире и изучая каждый её уголок. Это было странное, почти забытое ощущение — быть в доме одной, полностью одной, и не ждать, что в любой момент распахнётся дверь и войдёт мама. Квартира показалась ей совсем другой. Спокойной. Безопасной. Даже какой-то скучной.

Лера с азартом обошла все комнаты, заглянула во все шкафы и на все полки, нашла старый, ещё советский проигрыватель, накрытый кружевной салфеткой, и коробку с пластинками — в основном песни военных лет и какие-то оперы. Отнесла его в кладовку — всё равно не будут слушать. В кладовке обнаружился ящик с инструментами, моток бельевой верёвки и стопка пожелтевших журналов «Крокодил» за восьмидесятые. Ничего особенного, ничего пугающего, никаких висельников, и увы, никаких больше заначек.

Она даже несколько раз заходила в ванную, просто ради интереса включая и выключая воду и свет, и каждый раз всё было нормально. Кран больше не стонал и не плевался чёрной жижей. Вода шла ровная, прозрачная, без запаха. Труба под раковиной не гудела. Лампочка горела ровно, не мигая, и зеркало отражало только её саму — всё ту же бледную, растрёпанную девчонку в старой футболке. Никаких теней, никаких силуэтов, никаких двойников, смотрящих на неё через трещину.

Да и так, если посмотреть, в этой ванной не было-то и места, где можно было повеситься.